Арлекин. Скиталец. Еретик (сборник) - Бернард Корнуэлл

– Кстати, – сказал Томас, – а что ты сам знаешь о Граале?

– Я еврей. Что я вообще могу знать о чем бы то ни было? – невинно спросил Мордехай. – А что будет, Томас, если ты таки найдешь Грааль? – Не дождавшись ответа, старый лекарь продолжил: – Как думаешь, мир станет лучше? Неужто в нем для победы добра и блага недостает только Грааля? И это все?

Ответа по-прежнему не было.

– По-моему, Грааль – это что-то вроде абракадабры, – печально пробормотал еврей.

– Вроде дьявола?! – Томас был потрясен.

– Абракадабра никакой не дьявол! – отозвался Мордехай с неменьшим удивлением. – Это просто слово, которому приписывают магическую силу. Некоторые глупые евреи верят, что если написать его не в строчку, а в форме треугольника и повесить писульку на шею, то вылечишься от лихорадки! Какая чушь! Единственное средство от простуды – теплая припарка из коровьего навоза, но народ возлагает надежды на заклинания, амулеты, и боюсь, что и на знамения тоже, хотя я лично не думаю, что Господь Бог действует с помощью амулетов или открывает себя через знамения.

– Твой Бог, – сказал Томас, – очень далеко отсюда.

– Боюсь, что так.

– А мой близко, и он являет себя.

– Значит, тебе повезло, – заключил Мордехай. На скамье рядом с ним лежали прялка и веретено. Взяв прялку, он попытался спрясти нить из шерсти, обмотанной вокруг его головы, но у него ничего не получилось. – Тебе повезло, – повторил лекарь, – и я надеюсь, что, когда войска Карла Блуа прорвутся, твой Бог окажется поблизости. Что касается всех остальных, то мы, наверное, обречены?

– Если французы прорвутся, – сказал Томас, – тебе останется или укрыться в церкви, или переплыть реку и убежать.

– Я не умею плавать.

– Тогда церковь – твоя единственная надежда.

– Сомневаюсь, чтобы ваша церковь сулила какую-то надежду еврею, – печально промолвил Мордехай, положив прялку. – Лучше бы Тотсгему сдаться и дать нам всем уйти.

– Он не пойдет на это.

Мордехай пожал плечами:

– Значит, мы все умрем.

Однако не далее как на следующий день у старого еврея появилась возможность спастись. Тотсгем объявил, что всякий, считающий тяготы осады непосильными, может покинуть город через южные ворота. Около сотни человек – старики, женщины и дети – воспользовались этим разрешением, но едва они вышли за стены, как путь им преградил отряд ратников герцога Карла в кольчугах и шлемах с опущенными забралами. Перепуганным мирным жителям объявили, что Блуа запретил выпускать кого-либо из Ла-Рош-Дерьена, пока город находится в осаде. Надо признать, что в решении Карла свой резон имелся, ведь чем больше ртов останется в крепости, тем скорее у Тотсгема выйдут припасы. Так или иначе, пожелавшие уйти оказались в затруднительном положении, ибо Тотсгем приказал закрыть за ними ворота, и теперь позади них находилась каменная стена города, а впереди – стальной строй вражеской конницы.

В тот вечер, в первый раз с тех пор, как камень убил жену красильщика и ее возлюбленного, обстрел города прервался и из лагеря Карла, с трубачом и под белым флагом, прибыл для переговоров посланец. По приказу Тотсгема английская труба пропела отбой, над южными воротами подняли такой же белый штандарт, и из них навстречу бретонцу вышел представитель англичан. Человек герцога без долгих предисловий указал на толпившихся между городом и осаждающим войском беженцев и заявил:

– Этих людей не пропустят через наши позиции. Они умрут здесь с голоду.

– И таково милосердие твоего господина по отношению к людям, которых он считает своими подданными? – спросил посланник Тотсгема, английский священник, говоривший по-бретонски и по-французски.

– Его милосердие велико, – ответствовал представитель герцога. – Передай своему господину, что если он сдаст город до сегодняшней вечерней службы, то ему и всем его людям будет позволено свободно уйти с оружием, знаменами, лошадьми, семьями, слугами и всем их имуществом.

Это было великодушное предложение, но священник не стал даже раздумывать над ним.

– Я скажу ему это, – промолвил клирик, – но только если ты передашь своему господину, что запасов провизии у нас на год, а оружия хватит, чтобы убить каждого из вас по два раза.

Француз поклонился, священник тоже ответил ему поклоном, и на этом переговоры завершились. Требюшеты возобновили свою разрушительную работу, а с наступлением ночи Тотсгем приказал открыть городские ворота, и неудавшиеся беженцы под насмешки тех, кто оставался в городе, вернулись назад.

Томас, как и все остальные в Ла-Рош-Дерьене, нес дежурство на крепостных стенах. Это было скучное занятие, ибо Карл Блуа позаботился о том, чтобы никто из его воинов не приближался к городу на расстояние выстрела из английского лука. Стрелять было не в кого, и лучнику не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать за работой громадных метательных машин. Приведение их в боевое состояние требовало огромных усилий и немалого времени, но постепенно над деревянным частоколом поднималась клеть со свинцовыми грузами, а длинное плечо подтягивалось к земле. Некоторое, достаточно долгое время оно находилось вне пределов видимости, и казалось, будто ничего не происходит. Но тут неожиданно частокол содрогался, с травы взлетали вспугнутые птицы, и длинный рычаг машины взмывал в воздух, выбрасывая по дуге очередной валун. После этого раздавался чудовищный грохот падающего противовеса, за которым следовал глухой удар камня о разрушаемую стену. Бреши заваливали чем попало, но они неуклонно расширялись, и Тотсгем приказал возводить позади них новые стены.

Кое-кто из солдат, включая Томаса и Робби, хотел произвести вылазку.

– Соберем человек шестьдесят, – предлагали они, – и с первыми лучами рассвета совершим стремительный бросок к машинам. Мы всяко успеем облить одну или две из них маслом и смолой, а потом поджечь горящими головешками.

Тотсгем, однако, отказался, заявив, что его гарнизон слишком мал и он не может позволить себе потерять даже полдюжины людей. Когда бойцы Карла полезут в проломы, на счету будет каждый воин.

Однако он все равно терял людей. К третьей неделе осады Карл Блуа завершил работы по сооружению укреплений вокруг всех четырех лагерей, которые теперь были полностью укрыты за земляными валами, живыми изгородями, частоколами и траншеями. Герцог очистил местность между своими лагерями от любых препятствий и мог быть уверен в том, что, когда английское войско придет своим на выручку, лучники окажутся в чистом поле, где невозможно найти укрытие. Поскольку теперь его собственные лагеря были укреплены, а метательные машины неустанно громили городские стены, герцог решил усилить натиск на Ла-Рош-Дерьен и выслал вперед арбалетчиков. Они действовали вдвоем: стрелок с арбалетом и его напарник с павезой – щитом, настолько высоким и прочным, что он защищал их обоих. Павезы были расписаны иногда священными текстами, но по большей части оскорблениями на французском, английском, а порой (поскольку стрелки были генуэзцами) и на итальянском языках. Их стрелы ударялись в стены, со свистом проносились над головой защитников и вонзались в соломенные кровли ближайших к стене городских строений. Иногда генуэзцы стреляли огненными стрелами, так что Тотсгему пришлось выделить шесть маленьких отрядов исключительно для тушения пожаров. Когда ничего не горело, они черпали в реке воду и поливали соломенные крыши домов, находившихся ближе всего к стенам и, соответственно, более всего подвергавшихся опасности.