Властелин Севера. Песнь меча - Бернард Корнуэлл

– Он приказал явиться сюда, но, когда я явился, не встретился со мной. Он болен.

– Надеюсь, серьезно болен?

На лице Эгберта мелькнула полуулыбка.

– Как мне сказали, он блевал. Вероятно, ничего серьезного.

Кузен занял дворец на вершине лунденского холма, превратив его в свое жилище, а я остался в римском доме у реки. Этот дом мне нравился. Мне всегда нравились строения римлян, потому что их стены отлично защищали от ветра, дождя и снега.

Дом был большим. Арка вела с улицы во двор, окруженный колоннадой. С трех сторон двора находились двери в небольшие помещения, некогда, наверное, служившие кладовыми или комнатами слуг. Одно из помещений было кухней с кирпичной печью для выпечки хлеба – такой огромной, что в печи этой можно было одновременно испечь хлебов для трапезы сразу трех команд.

С четвертой стороны двора имелся вход в шесть комнат. В двух из них хватило бы места, чтобы там собрались все мои гвардейцы. За этими двумя большими комнатами была мощеная терраса, смотревшая на реку. Вечером на ней было приятно находиться, хотя во время отлива вонь Темеза могла стать невыносимой.

Я мог бы вернуться в Коккхэм, но все-таки остался в Лундене, и люди из беррокскирского фирда тоже остались, хотя и без восторга, ведь весной им нужно было работать на фермах. Но я удержал их в Лундене, чтобы укрепить городские стены. Я бы вернулся домой, если бы считал, что эту работу выполнит Этельред, но тот, похоже, пребывал в блаженном неведении относительно печального состояния городских укреплений.

Зигфрид залатал в нескольких местах стены и укрепил ворота, но все равно работы оставалось очень много. Старая кладка осыпа́лась и кое-где даже рухнула в вырытый под стенами ров. И мои люди рубили и обтесывали деревья, чтобы сделать новые палисады там, где стена стала ненадежной.

Потом мы вычистили ров, выгребли из него утрамбовавшуюся грязь и вколотили в дно заостренные колья, которые радушно встретили бы любого атакующего.

Альфред прислал приказ, гласивший, что весь старый город следует отстроить. Любое находящееся в хорошем состоянии римское здание следовало сохранить, а руины снести до основания и заменить их крепкими деревянными строениями, покрытыми тростниковыми крышами. Но для такой работы у нас не имелось ни людей, ни денег.

Идея Альфреда заключалась в том, чтобы саксы незащищенного нового города перебрались в старый Лунден и были бы в безопасности за его укреплениями. Но саксы все еще боялись призраков, таящихся в римских зданиях, и упрямо отказывались от всех предложений занять покинутые дома. Мои люди из беррокскирского фирда боялись призраков не меньше, но еще больше боялись меня, поэтому остались в старом городе и работали.

Этельред даже не смотрел, чем я занимаюсь. Его «болезнь», должно быть, прошла, потому что он развлекался охотой. Каждый день он выезжал в лесистые холмы к северу от города и гонялся там за оленями. Он никогда не брал с собой меньше сорока человек, потому что всегда оставалась опасность, что банды мародерствующих датчан приблизятся к Лундену. Таких банд было множество, но по велению судьбы ни одна из них не повстречалась Этельреду.

Каждый день я видел на востоке всадников, пробирающихся по безлюдным темным болотам вдоль той окраины города, что была обращена к морю. Это были датчане – они наблюдали за нами и, без сомнения, возвращались с донесениями к Зигфриду.

Я получил известия о Зигфриде. В них говорилось, что он жив, хотя так жестоко изранен, что не может ни стоять, ни ходить. Он укрылся вместе со своим братом и с Хэстеном в Бемфлеоте, оттуда они посылали воинов к устью Темеза. Корабли саксов не осмеливались плавать во Франкию, потому что норвежцы и датчане жаждали мести после своего поражения в Лундене.

Один датский корабль с драконом на форштевне даже поднялся вверх по Темезу, и люди на этом корабле насмехались над нами, пока судно держалось в бурлящей воде прямо под брешью в разбитом мосту. На борту его были пленники-саксы, и датчане убили их одного за другим, позаботившись, чтобы мы хорошо рассмотрели кровавую казнь.

На борту находились и пленные женщины, и мы слышали, как они вопят.

Я послал Финана с дюжиной других людей на мост; они принесли с собой горшок с огнем и, едва очутившись на мосту, начали стрелять в незваных гостей огненными стрелами. Все капитаны боятся огня, и стрелы, хотя большинство из них не попали в цель, заставили датчан устремиться вниз по реке – туда, где стрелы уже не могли их достать. Но они не ушли далеко, и их гребцы удерживали корабль против течения, пока викинги убивали все новых пленников.

Датчане ушли только тогда, когда я собрал команду на одном из захваченных судов, пришвартованных у причалов, – лишь тогда чужой корабль развернулся и начал грести вниз по реке в сгущающихся вечерних сумерках.

Другие корабли из Бемфлеота пересекли широкое устье Темеза и высадили людей в Уэссексе.

Эта часть Уэссекса была недобрым местом. Некогда она принадлежала королевству Кент – до тех пор, пока ее не завоевали восточные саксы. И хотя люди Кента были саксами, они говорили со странным акцентом. Эти места всегда были дикими, близкими к тем землям, что лежали за морем, и их всегда грабили викинги.

Теперь же люди Зигфрида посылали корабль за кораблем через устье реки и вторгались глубоко в земли Кента. Они грабили, захватывали рабов и жгли деревни.

От епископа Хрофесеастра, Свитвульфа, пришло послание, в котором он умолял меня о помощи.

– Язычники побывали в Контварабурге, – мрачно сказал гонец, молодой священник.

– Они убили архиепископа? – жизнерадостно спросил я.

– Хвала Господу, его там не было.

Священник перекрестился.

– Язычники повсюду, господин, и никто не чувствует себя в безопасности. Епископ Свитвульф молит тебя о помощи.

Но я ничем не мог помочь епископу. Мне требовались люди, чтобы охранять Лунден, а не Кент; и мне требовались люди, чтобы охранять мою семью, потому что спустя неделю после освобождения города в нем появились Гизела, Стиорра и полдюжины служанок Гизелы. Я отрядил Финана с тридцатью людьми, чтобы мою семью в целости и сохранности доставили вниз по реке, и в доме возле Темеза стало как будто теплее от эха женского смеха.

– Ты мог бы здесь прибраться, – пожурила меня Гизела.

– Я прибрался!

– Ха! – Она показала на потолок. – А там что такое?

– Паутина, – ответил я. – На ней держатся балки.

Паутину смели, и на кухне разожгли огонь.

Во дворе, в том углу, где сходились две черепичные крыши галерей, стояла старая каменная урна, полная мусора. Гизела опустошила ее, а потом вместе с двумя служанками отскребла урну и снаружи. Оказалось, что на белом мраморе вырезаны изящные женщины, гоняющиеся друг за другом и размахивающие арфами. Гизеле нравилась эта резьба. Она сидела на корточках рядом с урной, водя пальцем по волосам римских женщин, а потом вместе со своими служанками пыталась сделать такие же прически, какие были у римлянок.