Добронега - Владимир Романовский

— Подведем же итоги, сын мой, — сказала Рагнхильд, повернувшись по обыкновению профилем к собеседнику. — Тиран мертв, дети его в ссоре, любимый сын, которого он хотел сделать своим наследником, тоже мертв, ты правишь в Новгороде, пока только от имени Ярослава, но Неустрашимые признают в тебе равного.

— Более того, матушка, — ответил Житник, улыбаясь.

— Вот как? Ты можешь влиять на их решения?

— Еще лучше.

— Ты хочешь сказать, что ты — их лидер?

— Да.

— Тебя избрали?

— Совершенно законно. По законам Содружества.

— А что сталось с Эймундом?

— Он впал в немилость великую.

— Не без твоей помощи.

— Признаться, да. Что делать! Таков жребий властителей.

— До меня дошли какие-то темные слухи о смерти тирана. Будто бы его долго не показывали народу, хоронили в закрытом гробу, а в Киев доставляли закатанным в ковер в санях.

Житник улыбнулся.

— Какие сани летом? — настаивала Рагнхильд.

— Не обращай внимания, матушка. Издержки производства слухов. И ковер и сани действительно были. Но не в случае Владимира.

— Что за сани?

— Стояли сани под полом. Но лошадей в них не запрягали, конечно же.

— Хорошо. Далее. Что думает Ярослав?

— Не знаю. Это уже не важно. Новгородом владею я. А Святополк владеет Киевом.

— Да, жалко Святополка. Ты все-таки очень жесток, Житник.

— Нет, просто практичен. Весь в тебя, матушка.

— Что ж. В этом месте мы скорее всего видимся последний раз. Как переместимся, я дам тебе знать. Теперь это менее опасно. Езжай, и да хранят тебя боги.

Она повернулась к нему. Ему вдруг пришла в голову мысль что, возможно, мать его вовсе не слепа, но притворяется слепой.

В Новгород Житник возвращался в глубокой задумчивости. Ярослав стал опасен.

Они дружили ранее, шутили, много путешествовали вместе, доверяли друг другу свои секреты. Ему казалось, что он знает все слабости новгородского посадника. Он, Житник, возвысился благодаря Ярославу, правил в городе от его имени, и совершенно не рассчитывал, что в слабом, нерешительном, брезгливом себялюбце, любителе редких фолиантов и одиночества, проснуться вдруг амбиции. Что он вдруг сам поедет в Киев — улаживать разрыв с отцом, к которому его все это время толкал Житник. Что под Киевом он натворит дел. И даже, кажется, узнает, что сам Житник тоже в Киеве, и тоже активен. И даже воспротивится этому. Что ж. Он сам напросился. И он получит сполна. Его не устраивала роль дорогой игрушки, за которой присматривают и с которой сдувают пылинки — пусть познает, что на самом деле есть жизнь в большой политике. Ни знание, ни жизнь не будут недолгими. Сам виноват.

В детинце Житник узнал, что Горясер дожидается его вот уже третий час.

Войдя в палаты, Житник кивнул Горясеру, скинул слегнкаппу, уселся на ховлебенк, и сказал:

— Ну?

Горясер — небольшого роста, юркий молодой человек, улыбнулся наглой улыбкой.

— Привез я вести, господин мой, — сказал он. — Интересные вести. Дорогие вести.

— Ты получишь столько денег, сколько заслуживаешь, — откликнулся Житник. — Не помню, чтобы я когда-нибудь проявил скупость, когда дело касалось твоих услуг. Ты просто негодяй и вымогатель. Говори, что за вести.

— Под Киевом наступило что-то вроде перемирия.

— Вот как?

— Святополк и Болеслав вернулись в город и там хозяйничают, и, надо отдать им должное, весьма неплохо. Один из первых приказов Святополка — об устройстве публичных нужников и системе стоков.

— Ну да?

— Брезглив Святополк. А Болеслав меж тем строит монетный двор. Собирается чеканить монеты, и, поговаривают, со своим профилем. То есть, он себя считает полновластным хозяином города, а Святополка держит при себе просто из жалости.

Житник улыбнулся. Если это действительно так, то Болеслав еще более наивен, чем он, Житник, предполагал. Детей Рагнхильд недооценивать не стоит — как он, Житник, убедился на собственном опыте.