Добронега - Владимир Романовский

Меж тем вести из Новгорода беспокоили Ярослава. Житник, он же посадник Константин, произвольно менял порядки, внеурочно собирая дань, назначал тиунами людей, о которых Ярослав никогда не слыхал, и время от времени писал князю грубовато-льстивые грамоты.

Перебежчики Эймунд и Рагнвальд уверяли Ярослава, что у Житника связи с Неустрашимыми, но верилось плохо. Скорее наоборот — это у Неустрашимых были связи с Житником. Увы. Рагнвальд, после того, как заверил Ярослава, что предан ему, пропал куда-то и отсутствовал почти месяц. Эймунд каждый день посвящал несколько часов сидению на берегу и презрительному созерцанию войска напротив.

Были и удачи. Молодой болярский сын Ляшко пришел сам и привел Ярославу свою дружину в полном составе. Святополк, сказал он, благоволит печенегам и полякам, а это плохо.

Упреждая Святополка, Ярослав послал гонцов к Хайнриху Второму, предлагая союз против Болеслава и его союзников, в частности, Святополка. Ответа пока что не было.

Ляшко проявлял активность, муштровал своих воинов, и в конце концов, решив, что приобрел достаточно влияния на новом месте, потребовал разговора с князем с глазу на глаз. Князь принял его в детинце.

— Это очень важно, — напыщенно и проникновенно сказал Ляшко.

— Надеюсь, что так, — заверил его Ярослав. — Ведь ты не стал бы именно сейчас беспокоить меня по пустякам, милый мой.

— Речь идет об отношении воинства к воеводам и целям. Повторяется история с предыдущим правлением.

— Чего-чего? — строго спросил Ярослав. — Ты это о чем?

— Чужеродные опять главенствуют. Я здесь — единственный славянин среди воевод.

— Почему же, — удивился Ярослав, успокаиваясь. — Я ведь тоже в какой-то степени славянин. Не претендуя на чистоту происхождения, равную твоей, я тем не менее… в меру… являюсь…

— Помимо этого, войском управляет безродная шваль.

— Разве? — спросил Ярослав заинтересованно. — И кто же эта шваль, управляющая, как ты выразил, войском, хотя, вроде бы, для войска у нас недостаточно людей, две дружины всего.

— Я имею в виду подхалимов и оппортунистов, безродных чужаков, а по именам их называть — ниже достоинства благородного человека.

— Но ты все-таки назови, сделай милость, чтобы я знал, о ком идет речь.

— Эймунд и галльская сволочь Жискар.

— Он не галльская сволочь, — поправил воеводу Ярослав. — Он франкская сволочь. И почему он безродная шваль, с чего ты взял? Он ведь, вроде бы, потомок Шарлеманя. Косвенный. Во всяком случае, он так говорит. Что именно это означает, я не знаю.

— Какое нам дело до Шарлеманя! Шарлемань давно умер.

— Ну хорошо. А что же Эймунд? Ведь он как-то раз даже отказался быть конунгом. Куда уж благороднее.

— Иноземцы они, князь. Погубят они нас, потому что о нас совсем не радеют. Да и как они могут о нас радеть? Ведь нездешние они.

— А мне не очень-то и нужно, чтобы они радели, — возразил Ярослав. — Радею здесь я. А они пусть просто знают свое дело. Эймунда слушаются варанги, а их в дружинах треть. Жискар отличается трезвостию мысли, а это такая редкость в государственных делах, и особенно в делах военных.

— А я что же?

— А ты для представительства. Должен же быть в славянском войске хоть один воевода-славянин. Иначе просто неприлично. Я бы, конечно, предпочел бы более умелых воевод-славян, не лезущих к князю с глупостями, но они почему-то все у Святополка остались. Возможно потому, что присягали ему.

Ляшко побагровел.

— Я тоже, — сказал он. — Но я нарушил присягу, потому что Святополк погубит нас.

— То Жискар нас погубит, то Святополк. Тебя не поймешь.

— Князь, я пришел к тебе по доброй воле. Я верю в тебя, князь!

— А вот это хорошо, — одобрил Ярослав. — Это очень даже хорошо. Ты и дальше в меня верь. А в Святополка не верь, он нас погубит всех к свиньям.

— Князь, либо набери себе воевод-славян, либо возвысь меня над чужеземцами.

— Как же я тебя возвышу? А, знаю. Ты, когда вы втроем с чужеземцами собираетесь, вставай всегда на какое-нибудь возвышение. На бугорок какой-нибудь, или холм. А когда вы перед дружинами ерепенитесь, ты всегда выбирай себе лошадь покрупнее, чтобы сидеть повыше. И шлем себе заведи с высокой такой спицей на макушке. А на спицу повяжи ленту поярче. Это очень красиво, я видел такие шлемы. А на привале спицей можно в зубах ковырять, сняв предварительно ленту. Некоторые, правда, не снимают, но они шваль.

В конце октября выдалась очень холодная ночь. Войско Ярослава жгло костры и приплясывало. Спьены, ходившие окружным путем, заприметили большой обоз, следующий к Святополку и содержащий в основном брагу. И Ярослав решился.

Подождав до середины ночи, чтобы дать противнику выпить достаточно браги для согрева, он передвинул большую часть войска выше по течению, погрузил на лодки, и переправил на другую сторону. Ляшко и сам Ярослав переправились на ладье, держа коней под узцы. Высадившись, Ляшко помедлил, а потом сказал:

— Надо бы оттолкнуть лодки.

— Я тебе оттолкну! — грозно рыкнул Ярослав.

— Нет, надо, чтобы не думали, что можно обратный ход дать. Такая традиция есть, очень старая, — добавил он, не улавливая двусмысленности собственных слов.

— Займись делом, — велел Ярослав. — Тебя воины ждут.

Упрямый Ляшко, подождав, пока Ярослав займется отдачей приказаний другим воеводам, послал десять ратников обратно — отталкивать лодки.

Развеселившееся войско Святополка очень удивилось, когда в него вошли немецкого типа клином Ляшко и десять конников, и удивление возросло, когда подоспела пехота. Лучники не успели построиться, кто-то искал топор, кто-то в голос проклинал подлых астеров, кто-то хватался за сверд и грозился всех отметелить, и тут же падал, раненый или убитый. Справа и слева мутные пруды, подернутые ледяной коркой, мешали перегруппированию, а печенеги, дислоцированные за прудами, следили за схваткой, решив пока что не встревать. За конниками Ляшко прибежала пехота, и один из ее командующих крикнул хриплым баритоном, устрашающе непонятно:

— Вивь ля Франс! Путан бордель!

И Святополк дрогнул. Сперва стали отступать, а потом и побежали — к дышащей холодной влагой Буче и в другие стороны. Войско редело, частично погибая, частично рассредоточиваясь по территории.

Вот уже Ляшко и Эймунд преследовали Святополка, готовы были схватить его, скачущего галопом вдоль Бучи к мелкому месту — их кони были лучше, и считанные мгновения оставались до того, как кто-то из них протянет руку, вцепится в край княжеского корзно, и стащот князя с коня, но неожиданно сбоку на них налетел всадник без кольчуги, без шлема, на гнедой кобыле, и, вышибив Эймунда из седла прямо в Бучу, навалился на Ляшко. Болярский сын неминуемо погиб бы, если бы Святополк, повернув к реке и направив коня в воду, не крикнул: