На линии огня - Артуро Перес-Реверте

На командном пункте XI бригады все явственней ощущаются приметы неблагополучия. Торопливо входят и выходят вооруженные люди, поспешно пересекают патио, заваленное тряпьем, бутылками, жестянками, порожними ящиками из-под патронов. Жгут документы, а выстрелы и взрывы, доносящиеся из городка, звучат все ближе. Воздух сгущен от царящего повсюду нервного напряжения.

Пато Монсон, которая возвращается, устранив очередной обрыв линии – она уж и не помнит, который по счету, – видит, как увеличилось число раненых, стекающихся к перевязочному пункту, и сколько тех, кто способен передвигаться самостоятельно, отправляют к реке, не оказав им никакой помощи. Нет противостолбнячной сыворотки, нет морфина, нет лекарств; не хватает бинтов и кетгута, и края раны приходится скреплять английскими булавками или стягивать несколькими витками бечевки. Тяжелораненые, вповалку лежащие под навесом, ни на что, кроме глотка воды, рассчитывать не могут, а от Аринеры до самого Эбро тянется вереница санитаров и искалеченных солдат, которые, хромая, опираясь друг на друга, ковыляют к тому месту на берегу, откуда их, быть может, эвакуируют – надежды на это с каждой минутой все меньше.

В патио лейтенант Харпо вместе с сержантом Экспосито осматривает снаряжение, еще пригодное для использования, – «Красная заря», два ранца с инструментами и четыре катушки провода.

– Привет, товарищ, – неизменно жизнерадостный Харпо улыбается при виде Пато. – Ну что? Как там внизу? Что новенького?

– Переправу в очередной раз вывели из строя. Франкисты разбомбили. Есть погибшие.

Лейтенант проводит ладонью по лицу, покрасневшему от какой-то сыпи. Стекла его очков покрыты пылью.

– О дьявол, – говорит он.

– Наводить мост днем – чистое безумие. Понтонеры должны были бы работать только ночью.

– Думаю, при луне было бы то же самое, – говорит Экспосито.

– Лодки-то хоть есть? – спрашивает Харпо.

– Немного. На веслах идут: отсюда – битком набитые, сюда – порожняком.

– Резервов, стало быть, нет.

– Не видела.

– И хорошо. Чем больше тут народу скопится, тем трудней будет выбираться отсюда.

– Неужто совсем плохи дела?

Лейтенант незаметно показывает на костер в углу патио и говорит вполголоса:

– Гляди… Выполняют приказ… Вот как сожгут документы и оборудование, так и дела, надо полагать, наладятся.

– Да уж вижу.

Покуда Пато снимает свой ранец, Харпо и Экспосито успевают рассказать, что тут происходит. Исправны только три линии: одна – только что восстановленная – ведет на КПП у самой реки, другая – в сосновую рощу у восточной высоты, третья – на Рамблу, возле кладбища. С частями на других позициях связи нет. С высотой Пепе, где продолжает сопротивляться батальон Островского, она поддерживается через посыльных, снующих туда и обратно через бутылочное горлышко. То же относится и к Кастельетсу, где бой идет так близко к командному пункту, что никакого телефона не надо: доклады и приказы передаются связными.

– Короче говоря, – подводит итог Харпо, – мы при последнем издыхании.

Пато смотрит на сержанта Экспосито, которая все это время хранит молчание, и на ее стоическом лице читает подтверждение словам лейтенанта.

– Сколько же мы сможем продержаться?

Ответа нет. Пато устало вздыхает. Ноги у нее болят от долгой ходьбы, плечи ломит от тяжелого ранца. Она садится на землю и начинает разматывать обмотки, стягивающие брючины комбинезона над альпаргатами. Потом вытряхивает из них пыль, комочки земли, грязь. На левой икре обнаруживается воспалившийся гнойничок – он зудит и жжет, но сейчас с ним ничего нельзя сделать. Когда созреет – прорвется, и тогда можно будет промыть его кипяченой водой и прижечь пламенем одной из трех оставшихся спичек, которые она хранит в жестяной коробочке. Но до этого – день-два, а за это время многое еще может случиться.