Добронега - Владимир Романовский

— Не скажу.

— Почему?

— Мне это не выгодно. Как-нибудь потом. Сейчас мне нужно только твое согласие.

— Хорошо, — сказал Рагнвальд. — Я согласен.

— Я очень рада, что все уладилось. Теперь дело за малым.

— Да?

— Нужна подпись.

— Моя?

— Свою я уже поставила.

Эржбета вынула из кошеля хартию и положила рядом с собой на походный сундук. Рагнвальд встал, подошел к ней, наклонился над хартией и присвистнул.

— Ого, — сказал он.

В правом верхнем углу красовалась печать — сверд и полумесяц.

— Это не шутка, — произнес он, подумав. — Это договор.

— Да, — подтвердила Эржбета. — Мы могли бы пойти к тиуну, но Неустрашимые надежнее. Последствия невыполнения договоров караются жестоко.

Рагнвальд взял договор в руки и внимательно просмотрел пункты.

— Здесь ничего не сказано о сроках, — сказал он.

— Мы оба заинтересованы в скорейшем выполнении договора, не так ли, храбрый Рагнвальд?

Рагнвальд подумал.

— Да, пожалуй, что так. А только подписывать я не стану. Сейчас — не стану.

— Почему же?

— Мне нужно время подумать.

— Времени нет. Святополк торопится, и тот, который… ты знаешь… тоже.

— Один день. Приходи сюда завтра, в это же время.

Эржбета поднялась и посмотрела Рагнвальду в глаза. Ему стало не по себе — в безжалостных холодных зеленых глазах человеческого было мало.

— Хорошо, — сказала Эржбета.

— У тебя не все в порядке с происхождением? — спросил он.

Эржбета усмехнулась.

— Не пытайся проникнуть в мои тайны, храбрый Рагнвальд. Это опасно, а выгоды для тебя в этом нет никакой. До завтра.

Она вышла. Рагнвальд еще раз просмотрел договор.

Рискнуть? Чем он рискует? Главное — чтобы брак Мешко и Ингегерд расстроился. Без этого никто его жениться не обязывает, не так ли. Но все равно надо подумать.

* * *

В Берестове, небольшом поселении в шестидесяти аржах на юго-восток от Киева, работали сразу восемь крогов. В обычное время это были просто сараи, но во времена военных сборов их срочно чистили, ставили печи, вешали ставни, и втаскивали подгнившие, но еще прочные, дубовые столы. Всему населению поселка находилась работа. Рук не хватало. На сборы со всех близлежащих селений съезжались желающие заработать — ремесленники, портные, оружейники, пивовары, и, конечно, купцы. Воеводы приводили войска, и войска перед походом нуждались в увеселении. За околицей спешно ставились шатры и столичные хорловы терема посылали в эти временные филиалы женщин похуже, цинично полагая, что людям военным все равно, как выглядит объект желаний. Вояки из благородных родов кривились, но в конце концов смирялись.

Добрыня пребывал в своем доме в Берестове четвертый день и чувствовал себя неуютно, не зная, как воспринимать отношение к нему Владимира, оставаться ли в Киеве, идти ли в поход в качестве рядового воина, как издевательски предложил ему князь. Иногда он выходил погулять, разговаривал с воинами, обменивался мнением с воеводами по поводу радения и подготовки — и чувствовал себя нелепо. К вечеру четвертого дня он против обыкновения направился в крог. Охрана его, хорошо обученная, следовала не сразу за ним, и не рядом с ним, но зонально. Все двадцать человек распределились в радиусе полу-аржи от начальника таким образом, чтобы не привлекать внимания, но иметь возможность подавать друг другу сигналы. Таким образом, все, что двигалось поблизости от Добрыни, ходило, бегало, ползало, прыгало, качалось, лезло с луком и стрелами на возвышение, — учитывалось, проверялось, и, если нужно, быстро обезвреживалось.

У второго перекрестка Добрыня послушал, как старики, старухи, и две женщины среднего возраста не журили, но поощряли группу тощих угловатых мальчиков-подростков, играющих в жестокие пятнашки (водящий должен был ударить кого-то из неводящих палкой по ногам) — «Будущие воины растут! Защитники наши!»

Какие к лешему защитники, подумал вдруг Добрыня. Берестово, несмотря на близость Киева — такая отчаянная глухая и нищая дыра, что ни одному, даже очень малого значения воеводе, не говоря уж о конунгах, никогда и в голову бы не пришло на него, Берестово, покуситься, и защищать Берестово с момента его основания лет двести назад было решительно не от кого, а вот поди ж ты — защитники.

Ну, может, в будущем, когда расширится до размеров реки и получит название мутный ручей, протекающий, вихляя, поперек главной улицы, и поставят возле вон тех сараев детинец, и возведут церкву, и соорудят торг, и проведут несколько хувудвагов — к Константинополю, Новгороду, и Риму — и понаедут купцы, и назначат из княжеского рода посадника — вот тогда да. Сомнительно, однако, что все это произойдет еще при жизни этих мальчишек, или, к примеру, их внуков.

А что будущие воины — это да, наверное. Периодические сборы в Берестове поднимали в жителях поселения боевой дух, особенно в тех жителях, которые никогда ни в каких походах не участвовали, и мальчишек воспитывали здесь соответственно. Будут, будут мальчишки в войске, будет им и учение, и поход, затвердят они, что нет у них своего ума, а если и есть, то только во вред он, зато есть долг перед краем родным против краев неродных, долг перед предками, отцами, братьями, сестрами, и всеми остальными родичами, и в чем этот долг состоит в каждый отдельный момент точно известно только воеводе, а посему воевода и является для сопливого новобранца олицетворением во плоти края родного, предков, отцов, братьев, и всех остальных, и слово его — закон, и человечий, и Божий. А кто ослушается, тот, во-первых, трус, и, во-вторых, предатель. И научатся мальчишки жадно вгрызаться в сухую корку или находить подножный корм, научатся походному мужеложству, получать первые раны, научатся, из тех, кто выживет после первых ран, смертоубийству других таких же сопляков, защитников другого края, у которых тоже есть воевода, который предки и отцы в одном лице, и они тоже дослуживаются до десятника.

Зайдя в крог, Добрыня заказал себе, и выпил, очень много браги и пива и стал сентиментален. Возможно именно поэтому девушка, подсевшая к нему, показалась ему отчаянно милой — пухлая, розовощекая, молоденькая, вызывающе одетая. Он рассказывал ей о великих походах, о князьях прошлых лет, о предыдущих войнах с Новгородом, о своих друзьях, погибших на поле брани, не чета нынешнему поколению, а она слушала внимательно, смотрела восторженно и улыбалась. Добрыня решил взять ее к себе на ночь.

Светила луна, ночь выдалась теплая. Две улицы отделяли дом Добрыни от крога. По старой привычке Добрыня жевал укроп, держа пучок в левой руке. Девчонка перебирала рядом с ним босыми ногами и заглядывала ему в лицо снизу вверх, чем ужасно Добрыню разохотила.

Он хлопнул стражника, охранявшего вход, по плечу, подмигнул второму стражнику, и повел девчонку наверх, в покои. Спальня Добрыни отделана была роскошно. Ковер, бархат, золото — все это плохо сочеталось с простым деревенским домом с временами протекающей крышей. Добрыня лег на ложе спиной и потянул девчонку на себя.