Реакция Путина. Что такое хорошо и что такое плохо - Олег Кашин

Старый русский город, переименованный в честь большевистского функционера, убитого в результате покушения в 1934 году. Районный суд. Судят двоих; одного мы почти не знаем, узнали о его существовании, только когда начался этот процесс. Второй — знаменитый человек, кому-то он нравится, кому-то нет, кто-то хочет видеть его мэром Москвы, кому-то не нравятся его заигрывания с националистами, кто-то видел его на обложке «Эсквайра», кто-то читает в ЖЖ или в твиттере, и вот сейчас его судят, и он произносит последнее слово, и все его слушают.

Суд производит впечатление политически мотивированного и нечестного; ходят слухи, что приговор уже написан в Москве и местному судье останется только прочитать его с выражением на следующем заседании. Даже те, кто привык критически относиться к знаменитому подсудимому, следят за процессом с разной степени сдержанности возмущением — мол, да, мы его, конечно, не любим, но так-то уж зачем? Державинское «Пристрастный суд разбоя злее» вшито у нас где-то глубоко, а политические суды в сегодняшней России заменили уже и уличные митинги, и парламент, и церковь, и вообще все. И поэтому мы смотрим трансляцию из суда, и последнее слово подсудимого — это и митинговая речь, и предвыборная программа, и политический манифест, и черт знает что еще.

Подсудимый говорит: «Ни один из нас сейчас не имеет права на нейтралитет». Когда такие слова произносятся в политическом суде за полшага до приговора, к ним прислушиваешься по-особому и, скорее всего, соглашаешься, потому что ну да, конечно, нет никакого нейтралитета. На чьей ты стороне, на стороне Навального или на стороне судьи Блинова? — простой вопрос подразумевает простой ответ.

Только этого простого вопроса никто и не задает. Судьи Блинова нет, мы не знали его до этого процесса и никогда не встретим после. Есть, как сказано в том же последнем слове, «отвратительный феодальный строй» (ОФС, как сказал бы Станислав Белковский), и речь все-таки идет о нейтралитете по отношению к нему.

И стоит признать, что в России действительно нет людей, которые могут позволить себе нейтральную позицию по отношению к ОФС, и речь даже не о популярных в журналистской среде спорах о том, этично ли работать на государственные СМИ, если ты не пишешь о политике или вообще, например, делаешь им дизайн. Нет, есть сюжеты менее плоские.

Прошлое лето, наводнение в Крымске, москвичи, желающие помочь жертвам бедствия, собирают для них вещи и продовольствие. Пункт приема помощи устроен на смотровой площадке Воробьевых гор. Организаторы — обычная волонтерская общественность, хорошие добрые люди, мы все их знаем и любим. В какой-то момент к ним присоединяются менее хорошие и менее добрые люди, которых мы тоже знаем, но любим не очень, — московские омоновцы, активисты прокремлевских движений и прочие люди того же ряда; но кто посмеет сказать, что это плохо? Дело доброе, дело общее, дело святое, ради него стоит забыть на время о политических, как это называется, разногласиях.

Политические разногласия — как будто омоновец, который приходил на ту смотровую, в курсе, что у очкарика, помогавшего ему упаковывать тушенку и одеяла для Крымска, есть с ним какие-то политические разногласия; смешно. Те, с кем он грузит на смотровой помощь для Крымска, все равно остаются для него теми, кого двумя месяцами ранее он на Болотной или на бульварах лупил дубинкой по голове и против кого он год спустя в Замоскворецком суде будет давать выдуманные показания по «болотному делу». Омоновец на смотровой — не союзник и не партнер волонтерской общественности, он пришел делать доброе дело, потому что сегодня он может себе позволить (ну, забыли дать приказ или решили, что не стоит; характерно, что, пока на смотровой собирали помощь, постоянно ходили слухи, что вот-вот придет ОМОН и всех разгонит — акция-то не согласована) не бить никого дубинкой по голове. И волонтерская общественность это даже понимает. Просто вот такая коллизия: вы вместе собираете посылки с тем, кто вчера гонял тебя своей дубинкой, и завтра тоже будет гонять, но ведь на кону — еда и тепло для пострадавших в Крымске, значит, можно пренебречь Болотной. Ради доброго дела, важного дела, святого дела ею можно пренебречь.

Увы, мир устроен так, что без сотрудничества с ОФС невозможно собрать и отправить грузовик с гуманитарной помощью, найти потерявшегося в лесу пенсионера-грибника, спасти умирающего от лейкоза ребенка. Спасение жизни — что может быть важнее? И ты пожимаешь ради спасения жизни руку, выпачканную кровью, идешь в кабинет к депутату, про которого ты знаешь, сколько миллионов и у кого он украл, улыбаешься подонку, играешь в «Кто хочет стать миллионером?» с мразью. Независимых денег нет, независимых СМИ нет, независимых общественных организаций нет — любая общественная активность превращается во взаимодействие с отвратительным феодальным строем, а в конечном счете в помощь и поддержку ему, потому что на чем он еще держится, кроме необходимости иметь с ним дело даже для тех, кому это не нравится?

А если возможна лояльность во имя чего-то доброго и важного, то возможна лояльность и просто так. Воспой Собянина, съезди на встречу ветеранов госбезопасности под видом экономического форума в Петербурге, возьми гонорар на сдачу от пиаровских бюджетов Кремля — все делают это, ведь не может общество состоять из одних бойцов. Прошлогодняя страшилка про креативный класс и настоящую Россию выворачивается наизнанку — настоящая Россия, может быть, и оппозиционна, но ее никто и не спрашивает. А люди интеллигентных профессий, от актеров и музыкантов до журналистов и урбанистов, — они как раз предельно лояльны, потому что несотрудничество с ОФС просто лишает их профессии, а к этому у нас никто не готов. Навальный спрашивал нас о нейтралитете — не волнуйся, Навальный, нет никакого нейтралитета. Креативный класс свой выбор сделал — мы с Собяниным и Воробьевым, с Маркиным и Песковым, с Габреляновым и Венедиктовым. А ты сиди, тебе не повезло. Жизнь вообще ужасно несправедлива.