Искусство управления государством. Стратегии для меняющегося мира - Маргарет Тэтчер

Можно не сомневаться в том, что участники переговоров проявляли благородство себе во вред. Должна сказать, я на собственной практике убедилась, что это далеко не лучший способ добиться приемлемого решения в Европе, как, впрочем, и в любом другом месте.

Во-вторых, с конца 50-x годов казалось, что ни по одному показателю достойной альтернативы ЕЭС не существует: ни Содружество, ни ЕАСТ, ни какой-либо другой торговый партнер не были тем, что нужно. В основе подобного восприятия лежало странное, непроизвольно возникающее чувство беспомощности и изоляции. Страна утратила связь со своей миссией. Вот многие и полагали, что ЕЭС дает нам еще один шанс найти свою судьбу и повлиять на судьбы других.

И, в-третьих, как в 1970–1972 годах (во время дебатов по поводу вступления), так и 1975 году (во время референдума по вопросу прекращения членства) был сделан целый ряд вводящих в заблуждение заявлений о сути происходящего. Я с удовольствием обошлась бы без цитирования того, что тогда говорилось, однако откровенный расчет не позволяет этого сделать. Поэтому я все же приведу три примера.

Это не будет проектом по созданию федеративной Европы… К тому же те члены Сообщества, которым мила федеративная система, но известна точка зрения правительства Ее Величества и оппозиционных партий здесь, готовы отказаться от своих устремлений, так что Великобритания должна быть членом[315].

Сообщество не является федерацией провинций или стран. Это Сообщество великих и признанных государств, каждое из которых имеет свою индивидуальность и традиции… Вопрос о каком-либо разрушении национального суверенитета просто не стоит… Все страны-участницы признают, что попытка навязать мнение большинства в случае, когда затрагиваются национальные интересы одного или нескольких членов, противоречит самим основам Сообщества[316].

Движение Общего рынка к экономическому и валютному союзу создавало определенную угрозу занятости населения в Великобритании. Нас могли вынудить ввести фиксированные обменные курсы фунта, что привело бы к ограничению промышленного роста, а следовательно, и к сокращению числа рабочих мест. Эта угроза устранена[317].

Как оказалось, ни одно из этих утверждений не соответствовало истине по причинам, которые были рассмотрены в предыдущей главе. Насколько в то время в них верили те, кому они принадлежали, мне неизвестно.

В других своих работах я подробно рассказываю и о своих собственных взаимоотношениях с Европейским сообществом в период между 1979 и 1990 годами, когда я была премьер-министром[318]. Здесь же я остановлюсь лишь на основных проблемах и их значении.

Очень быстро стало очевидным, что условия, на которых Великобритания присоединилась к ЕЭС, были неудовлетворительными по многим причинам. Это, а также крайне противоречивое отношение в рядах Лейбористской партии к проблеме членства в Общем рынке заставило правительство Джеймса Каллагэна предпринять попытку пересмотреть) условия британского членства, прежде чем вынести вопрос на референдум. На практике пересмотр ничего не дал и ни на пенс не сократил непомерные взносы Великобритании. К 1979 году, когда я стала премьер-министром, страна несла убытки по всем статьям.

В момент моего прихода на Даунинг-стрит Великобритания покрывала чуть ли не самую большую долю расходов ЕЭС, хотя по доходу на душу населения находилась только на седьмом месте. После нескольких лет крайне сложных переговоров, в процессе которых наши партнеры использовали любые предлоги для проволочек, мне удалось на саммите 1984 года в Фонтенбло добиться существенного и постоянного сокращения взносов Великобритании. Нам должны были возвратить примерно треть наших чистых взносов в возмещение переплаты. За период с 1985 по 2000 год сумма возврата превысила 28 миллиардов фунтов стерлингов[319].

Длительная борьба за более справедливые условия для Великобритании открыла мне многие стороны ЕЭС, большинство из которых нельзя назвать привлекательными. Вместе с тем, каким бы странным это ни казалось моим критикам, да и мне самой в ретроспективе, я сохранила в какой-то мере евро-идеализм. Я по-прежнему верю, что жесткий тон и твердая позиция на переговорах, которые практиковались мною с 1979 года, могли бы резко уменьшить, если не устранить, недостатки, отбрасывающие Европу назад; что можно сформировать программу, способную превратиться в движущую силу экономического прогресса. Например, в середине моей карьеры в качестве премьер-министра, примерно с 1984 по 1988 год, очень много внимания уделялось разработке и реализации идеи единого европейского рынка.

Единый рынок — во многом британская инициатива, хотя это вовсе не означает, что никто больше не проявлял интереса к этой идее — по разным мотивам. Цель его, какой ее видела Великобритания, заключалась в реализации идей Римского договора, который тогда казался мне договором экономического либерализма Программа единого рынка предполагала уничтожение всех нетарифных барьеров)). Последние возникали, например, из-за различия в национальных стандартах охраны здоровья и безопасности, правил и политики государственных закупок, направленных на дискриминацию иностранных товаров, и чрезмерно усложненных таможенных процедур.

Расчет был на то, что без этих барьеров значительно оживится внутри-европейская торговля, усилится экономический рост и улучшится ситуация с занятостью. Циркулировали довольно амбициозные показатели потенциального улучшения и того, и другого, и третьего. Представленный Европейской комиссией доклад Чейни предсказывал разовый прирост европейского ВНП на уровне 5 % (с последующим ежегодным повышением на 1 %) и создание в перспективе 5,5 миллиона новых рабочих мест[320]. Подобные прогнозы, однако, в силу того, что строились на оценках эффекта более широкой конкуренции и более значительного масштаба, неизбежно были гипотетическими.