Дикий берег - Ким Стэнли Робинсон

И все же старик выжил.

Старик выжил – хотя мне с трудом в это верилось. Кажется, остальные тоже удивились, даже сам Том. А уж Док – точно.

– Просто сам себе не верю, – радостно сообщил он мне, когда однажды ненастным утром я зашел его навестить. – Даже глаза тер и за руку себя щипал. Вчера встаю, а он сидит за кухонным столом и скулит: где мой завтрак, где мой завтрак? Конечно, его легкие очищались всю неделю, но, сказать по правде, я не надеялся, что это поможет. И вот он уже со мной лается.

– Кстати, – крикнул из спальни Том, – где мой чай? Неужели никто больше не заботится о бедном больном?

– Если хочешь горячего, заткнись и подожди! – крикнул Док, улыбаясь мне. – Хлеба тебе принести?

– Конечно.

Я вошел к Тому. Он сидел на кровати и моргал, как птица. Я робко спросил:

– Как тебе?

– Голодно.

– Это хороший знак, – объявил Док у меня за спиной. – Аппетит вернулся, очень хороший знак.

– Только не при таком поваре, как у меня, – сказал Том.

Док фыркнул:

– Не обращай на него внимания. Наворачивает за милую душу, как раньше. И похоже, ему нравится. Скоро он пожелает оставаться тут только из-за кормежки.

– Держи карман шире.

– Вот она, благодарность! – воскликнул Док. – После того как я столько времени заталкивал в него еду чуть ли не силой! Я уже чувствовал себя мамой-птичкой и подумывал, не переваривать ли еду в своем желудке, прежде чем его кормить…

– Да, это бы помогло, – хохотнул Том, – жрать блевотину, тьфу! Унеси это, ты навсегда отбил мне аппетит.

Он отхлебнул чаю, ругаясь, что слишком горячо.

– Да, я тебе говорю, трудно было затолкать в него еду. А теперь только погляди.

Док с удовольствием наблюдал, как Том по старой привычке заглатывает, не жуя, целые куски хлеба. Доел, улыбнулся щербатым ртом. Щеки его за время болезни запали еще глубже, но карие глаза сверкали прежним задором. Я расплылся в улыбке.

– Ах да, – сказал Том, – могу подтвердить, все дело в мутировавшей иммунной системе. Я крепок, как тигр. Во какой крепкий! Тем не менее извините меня, я чуток сосну.

Он раза два кашлянул, заполз под одеяло и отключился, словно зажигалка, когда ее закроешь.

Так что здесь все было хорошо. Том пробыл у Дока еще недели две, по-моему, просто чтобы составить ему компанию, поскольку поправлялся день ото дня и уж точно не любил больницу. Как-то Ребл постучала в дверь и спросила, помогу ли я проводить Тома обратно домой. Я сказал, конечно, и мы пошли через мост, разговаривая и перешучиваясь. Солнце играло в прятки за высокими облаками, из дома Косты вышли Кэтрин, Габби, Кристин, Дел и сам Док, посмеиваясь над Томом, который вприскочку возглавлял парад.

– К нам! – заорал Том, увидев меня и Ребл. – Стар и млад, вливайтесь в ряды нашей партии!

Кэтрин дала мне тяжелый джутовый мешок с Томовыми книгами, и я притворился, будто хочу сбросить его с моста в реку. Том замахнулся на меня палкой. Мы чудесно прошлись по другому склону долины. Прежде я не позволял себе и думать, что этот день наступит, но вот он, его можно потрогать рукой.

Возле дома старик прямо-таки разбушевался. Он театрально размахнулся и пнул ногой дверь – она не открылась. «Замечательная щеколда, видите?» Он сдувал пыль со стола и со стульев, так что в комнате стало нечем дышать. На полу красовалась лужа – значит, снова потекла крыша. Том скривился:

– За домом плохо присматривали, очень плохо. Вы все уволены.

– Хо-хо, – сказала Кэтрин, – сейчас тебе придется снова нанять нас за деньги, чтобы мы помогли убраться.

Мы открыли все окна и устроили сквозняк. Габби и Дел выпалывали сорняки, мы с Томом и Доком прошли по гребню к ульям. Том, увидев их издали, ругнулся, но все оказалось не так и плохо. Мы немного их прибрали, потом Док велел возвращаться. Из трубы валил белый дым, большое переднее окно сверкало чистотой, на крыше стоял Габби с молотком, клещами и гвоздями, искал дыру и кричал, чтобы ему показали, где она. Когда мы вошли, Кэтрин стояла на табуретке и стучала метлой в потолок.

– Давай-давай, – сказал Том, – проломи мне крышу окончательно.

Кэтрин замахнулась на него метлой, не устояла и спрыгнула с падающей табуретки. Кристин уронила тряпку для вытирания пыли и с визгом бросилась к сестре. Ребл сняла с печки чайник, и мы собрались в столовой выпить ароматного Томова чая.

– Ваше здоровье! – сказал Том, поднимая дымящуюся кружку.

Мы подняли свои и подхватили тост.

Вечером я вернулся домой и услышал от отца, что заходил Джон Николен, спрашивал, чего я больше не рыбачу. Прежде мы питались главным образом рыбой, которую я получал за работу, и сейчас отец был расстроен. Поэтому на следующий день я присоединился к рыбакам и дальше выходил на лов всякий раз, как позволяла погода. На воде стало заметно, что год на исходе. Солнце уже не поднималось так высоко, начались холодные течения. Часто во второй половине дня с моря наползали тучи. Мокрые руки мерзли и краснели, зубы стучали, кожа покрывалась пупырышками. Люди берегли силы, говорили коротко и только по делу. Меня это устраивало. Пронизывающий ветер дул в спину, когда мы в ранних сумерках гребли к берегу; под темно-синими облаками береговые обрывы казались бурыми, холмы – темно-зелеными от сосен, океан – стальным. В темноте желтые костры у реки сияли маяками, хорошо было видать их за излучиной. Подтащив лодки к обрыву, я вместе с другими шел к костру отогреться, прежде чем идти домой. Остальные тоже грелись, держа руки над самым огнем, начинались обычные разговоры, но я в них не участвовал. Хоть я и радовался, что старик жив и дома, других радостей у меня не было. Мне часто бывало худо, и все время чувствовалась пустота. Когда во время рыбалки я заставлял негнущиеся пальцы держать сеть, мне вспоминались ругательство или шутка, которые отпустил бы сейчас Стив, и мне их остро недоставало. Когда лов кончался, меня не ждали на обрыве ребята. Чтобы не напоминать себе об этом, я часто огибал мыс, шел на пляж и бродил по знакомому простору. На следующий день я глубоко вздыхал, натягивал сапоги и вновь отправлялся рыбачить. Но я просто двигался по накатанному. Как-то Том это вычислил. Может, ему сказал Рафаэль, может, сам догадался. Раз после рыбалки я взбирался на обрыв, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, и увидел наверху Тома. Я сказал:

– Вот ты и гуляешь.

Он оставил замечание без ответа и погрозил мне скрюченным пальцем:

– Что тебя гнетет, приятель?

Я сжался.

– Ничего. – Взглянул на свой мешок с рыбой, но он схватил меня за руку и потянул:

– Что тебя тревожит?

– Ах, Том. – Что еще можно было ответить? Он знал, что меня тревожит. Я сказал: – Ты сам знаешь. Я дал тебе слово не ходить туда и пошел.