Вечное пламя - Виктор Бурцев

Юра-тунгус занял позицию неподалеку от мертвого часового. Отсюда хорошо просматривался лагерь, но лес прикрывали густые кусты. Юра с усилием, чтобы без лишнего шума, снял «мосинку» с предохранителя, лег, осторожно высунул кончик ствола из кустарника. Немецкий лагерь молчал. Тихо стучал хронометр, отмеряя минуты тишины, оставшиеся до штурма.

Тик-так… тик-так…

Полог одной из палаток откинулся. Наружу неожиданно быстрым шагом вышел офицер. Одет, подтянут, такое ощущение, что и не спал вовсе. В прицел было хорошо видно, как немец тревожно озирается.

Юра положил палец на спусковой крючок. Затаил дыхание. Потом вдруг открыл глаза, чуть приподнялся, словно не доверял оптике… Снова прильнул к винтовке.

Немецкий офицер уже бежал через лагерь, туда, где стояла техника, несколько автомобилей и мотоциклов. Бах! Выстрел швырнул его на землю.

Тунгус быстро передернул затвор, снова прицелился, – он видел, как ползет раненый, – но тут из леса полетели гранаты. И крик «Alarm!» потонул в грохоте взрывов и визге осколков.

Казалось палатки смело внезапным вихрем. Со всех сторон загрохотало. Земля густо перемешалась с воздухом. Крики, выстрелы, стоны раненых, кошмарное звуковое сопровождение войны…

Юра не стрелял, хотя мишеней было предостаточно. Все силы тунгусский охотник положил на то, чтобы не потерять раненого офицера, что упорно полз к своему мотоциклу.

После гранат и первого залпа партизанские роты пошли в рукопашную. Они ворвались на территорию лагеря, озверевшие от ночного ожидания, от смертей, поражений, где у каждого кто-то погиб. Они ворвались в лагерь, полный перепуганных немцев, чувствуя кровь – на этот раз не свою, а чужую, сладкую, пьянящую, льющуюся по желобам штыков!

Немцы в белом исподнем метались по лагерю, как куры в курятнике, который режет хитрая и не знающая жалости лиса. Тех, кто сопротивлялся, убивали жестоко и стремительно. Падающих на колени с поднятыми руками глушили прикладами, сбивали с ног, вязали руки за спиной.

С дальнего конца палаточного городка ответили огнем – там немцы сумели организовать сопротивление и с боем прорывались к технике. Но поздно, слишком поздно. Расправа была короткой и злой.

Когда первая волна нападающих захлестнула лагерь, Юра-тунгус поднялся, примкнул штык и побежал туда, где барахтался в пыли его офицер. Маленький и юркий охотник перепрыгивал через дерущихся, где-то приседал, уворачивался, но не терял из виду свою цель.

Между тем немец сбросил навалившегося красноармейца, ловко полоснул его ножом по горлу, откатился, вскочил и добрался до мотоцикла. Прыгнул в седло. Пнул педаль. Еще раз.

Но тут в грудь его что-то ударило, больно укололо, да так и остановилось.

Штык вошел не более чем на сантиметр. Немец вздрогнул, поднял голову и уставился в узкие, прищуренные глаза смуглолицего человека. Красноармеец упер винтовку ему в грудь, и по плотно сжатым губам немец понял, что тот готов проколоть его, как бабочку. Офицер замер. Был еще шанс пропустить, как учили инструктора, штык в сторону, вдоль тела, ухватить за ствол, дернуть, потом ребром ладони по горлу…

Юра сделал шаг назад, вскинул «мосинку» к плечу, прицелился в лицо врагу.

Немец осторожно, чтобы не спровоцировать выстрел, поднял здоровую руку. Вторая висела плетью.

Какое-то время они смотрели друга на друга, а потом офицер сделал неуловимый шаг вперед, буквально накалываясь на штык. Юра вздрогнул, отшатнулся и резко ударил прикладом. Немец повалился в траву.