Дикий берег - Ким Стэнли Робинсон

– Правда? – воскликнула она. – И когда же это было?

Вот ведь шпионка! И в то же время она была такая складная, так пружинисто скользила между деревьями, солнечные зайчики так отсвечивали в ее иссиня-черных волосах, что, шпионка или нет, мне хотелось перебирать и гладить их тугие пряди.

Выше по склону деревья сменялись колючей порослью и живучим можжевельником. Мы влезли по расселине на самый хребет и остановились на ветру. Это был и впрямь хребет, как рыбий, – узкий каменистый гребень. Мы пошли по гребню, любуясь видом на море и на долину Сан-Матео.

– Качельный каньон сразу за этим отрогом, – сказал я, указывая вперед.

– Правда? – спросила Мелисса. – Хочешь пойти туда?

– Хочу.

– Пошли.

Мы поцеловались, чтобы скрепить наше решение, и у меня кольнуло сердце – почему она не такая же девушка, как остальные, как Мариани и Симпсоны?.. Мы продолжали идти по гребню. Мелисса по-прежнему спрашивала, я по-прежнему врал в ответ. За Кучильо, вершиной Бейзилонского хребта, от гребня в долину спускались несколько отрогов. Между двумя такими отрогами и располагался Качельный каньон; отсюда сверху мы видели и сам каньон, и то место, где текущий по нему ручеек сбегал на кукурузное поле. Мы съехали на заду по осыпи в верховье каньона, потом осторожно зашагали через низкую колючую поросль. И все время Мелисса продолжала меня выспрашивать; я дивился, что она так открыто вытягивает из меня сведения, но, не знай я подоплеки, наверно, ничего бы не заподозрил, счел бы простым любопытством. Размышляя об этом, я решил быть смелее: в конце концов, я знал больше ее. Смелее во всем: снимая ее с уступа, я поддержал ее рукой между ног; она отставила колено, чтоб мне было удобнее, и, соскочив на землю, весело рассмеялась. Мы поцеловались и пошли дальше.

– А ты слыхала, что японцы с Каталины приезжают смотреть развалины округа Ориндж? – спросил я.

– Слыхала, бывает такое, – беспечно отвечала она, – но больше ничего. Расскажи мне, что знаешь.

– До чего же мне хочется увидеть такую высадку, – сказал я. – Знаешь, когда меня подобрал японский корабль, я довольно долго говорил с капитаном и видел у него на пальце университетское кольцо, из тех, что продают мусорщики!

– Да ты что! – воскликнула она в изумлении.

Мне захотелось сказать ей, что она пересаливает.

– Ага! Капитан корабля! Я думаю, все эти японские капитаны подкуплены, чтобы в определенные ночи доставлять на берег туристов. Как бы мне хотелось подсмотреть такую вылазку – может, узнаю своего капитана.

– Зачем? – спросила Мелисса. – Ты хочешь его застрелить?

– Нет-нет, что ты. Я хочу знать, правильно ли я про него угадал. Понимаешь, правильно ли я угадал, что он высаживает туристов.

Все это прозвучало не слишком убедительно, но ничего лучшего я не придумал.

– Сомневаюсь, чтобы тебе удалось посмотреть, – резонно отвечала Мелисса. – Но желаю удачи. Мне бы хотелось чем-нибудь тебе помочь, но я бы на твоем месте не пыталась.

– Ну, – сказал я, – может, ты и могла бы помочь.

Мы спустились в начало каньона, и я прервал разговор, чтобы поцеловаться. Качели висели на большом дереве, росшем возле родника, от которого брал начало ручей. Вокруг родника за естественной каменной запрудой образовалось озерцо, а рядом была ровная площадка, окруженная елями. Мелисса взяла меня за руку и повела прямиком туда, из чего я понял, что она знает это место не хуже меня. Мы сели в полумраке под елями и поцеловались, потом легли на мягкую подстилку из листьев и еловой хвои и стали целоваться снова. Мы прижимались друг к дружке, бессмысленно катались по шуршащей листве. Я просунул руку под пояс ее просторных штанов, скользнул по животу к тугим завиткам волос. Она сквозь джинсы нащупала мой конец, сжала, и мы целовались, целовались, часто и прерывисто дыша. Я был возбужден, но не мог позабыть все и просто ласкать ее. Обычно когда тискаешься с девчонкой – с той же Мелиссой, с Ребл Симпсон в прошлом году или с Валери из Трабуко (то-то были ночки на толкучке), – то весь плавишься, сознание перетекает в кожу, так что уже ни о чем не думаешь и, после того как кончишь, словно возвращаешься из обморока. Теперь же я гладил Мелиссу, целовал в шею и плечи и одновременно думал, как бы представить мое желание подглядеть за японским капитаном убедительным и даже очень важным, как снова допросить, чтобы она подкатилась к Эддисону с расспросами. Все это было ужасно странно.

– Может, ты и могла бы помочь, – произнес я между поцелуями, будто это только что пришло мне в голову. Моя рука по-прежнему была у нее в штанах, между ног.

– Чем же? – спросила она, извиваясь.

– Может, попросишь отца расспросить об этом у знакомых. Я понимаю, конечно, знакомых у него в Сан-Клементе немного, но ты говорила, один или два есть…

– Не говорила! – резко сказала она и отстранилась.

Моя рука выскользнула из ее штанов и тут же потянулась обратно: нет-нет, умоляли мои пальцы.

– Не говорила я ничего подобного! У папы своя работа, мы тебе это сто раз говорили! – Она села. – И к тому же зачем тебе это? Никак в толк не возьму. За этим ты сегодня и приходил к отцу?

– Да нет, конечно. Я пришел повидаться с тобой, – с жаром произнес я.

– Чтобы я спросила у него, – ответила она, ничуть не убежденная.

Я привалился к ней, уткнулся лицом в шею.

– Понимаешь, – промямлил я, – если мне не удастся еще раз увидеть японского капитана, я буду бояться его до скончания дней. Он мне снится в страшных снах, и все такое. А Эд мог бы помочь мне разузнать про такую встречу.

– Не может он, – с досадой отвечала Мелисса.

Я попытался снова залезть ей в штаны, чтобы отвлечь, но Мелисса оттолкнула мою руку.

– Не надо, – холодно сказала она. – Слышишь? Ты завел меня сюда, чтобы я пристала к отцу. Так вот: не смей докучать ему расспросами про округ Ориндж и про японцев, понял? Не спрашивай его ни о чем и не втягивай в свои дела. – Она стряхнула с волос листья и отсела от меня на край озерца. – В вашей дурацкой долине нам и без твоих вывертов несладко приходится.

Зачерпнула пригоршню воды, выпила, сердито отбросила с лица волосы.

Я встал на ватные ноги и пошел к качелям. Мне сделалось стыдно за мою расчетливость. Мелисса стояла на коленях возле темного озерца, такая красивая-красивая… и все же! Это сладкое притворство после того, как она говорила тогда с мусорщиками – после того, как они с Эдом пригласили мусорщиков в дом и выложили им все, что разнюхали в нашей «дурацкой долине» и выведали у главного из ее дураков – Генри Аарона Флетчера… Я чуть не заскрипел зубами.

Качели висели на дереве, которое росло на самой запруде. Собственно, это были не качели, а просто кто-то давным-давно привязал к одной из верхних ветвей толстую веревку; держась за узел, можно было раскачиваться над самым каньоном. Я сердито ухватился за веревку и отошел от запруды вбок. Разбежался по поляне, крепко держа узел, прыгнул. Полет длился долго. Это было здорово – лететь и видеть еще освещенный солнцем противоположный склон каньона, а внизу, под собой, – темные древесные кроны. Я медленно крутился, оглядываясь на толстый ствол дерева, и опустился на приличном расстоянии от него. Габби как-то полез качаться пьяным и вмазался спиной в дерево, прямо в небольшой сук. Он тогда аж побелел.