Ночной Странник - Ярослав Гжендович

Я был еще сонным, потому говорил такие глупости. Я надел рубаху и взял из рук Тахелы куртку.

– Предательство! – крикнул Брус. – Армия перешла на сторону Подземной! «Каменные» штурмуют Тигриный Дворец! Твой отец мертв! Молю, одевайся, Владыка Тигриного Трона!

Таким образом, ошеломленный и охваченный страхом, застегивая трясущимися руками крючки кафтана и набрасывая плетеный соломенный плащ, подхватывая дорожную корзину и посох путника из рук Бруса, я узнал, что стал императором.

– Одевайтесь! – крикнул я девушкам.

– Мы встретимся позже, – крикнул Брус. – Найдите фадиру Альхаму, она скажет, что вы должны делать. Бегом! Благородный господин! Мы должны добраться до Ремня!

Без разницы, что ты – император, владыка мира, Пламенный Штандарт и Первый Всадник. Если некто разбужен посреди ночи огня, хаоса и грозы, чтобы узнать, что мир рушится, куда правильнее некоторое время попросту не командовать.

Я помню все как сон. Дурной сон, словно бред от болотной лихорадки. Множество хаотичных картин, одна на другой.

Помню рыжий мерцающий проблеск на мокрой траве патио, такой же, как в моем сне. Помню непрестанный шум и грохот, доносящийся издалека между ударами грома. Помню шум дождя, бьющего в крышу.

Мы бежали коридорами. Меж комнат, мебели и ковров тянулись полоски седого дыма. Коридор, которым мы не могли пройти, потому что в нем толклась надомная стража. Помню сомкнутые спины в броне и стену шлемов, словно уличная брусчатка. И жуткий грохот откуда-то спереди. Крик, оглушительный крик множества глоток. Вонь дыма и крови.

Комната Птиц, в которой уже стояла ревущая стена огня и откуда нам пришлось отступить. На полу и коврах, среди оранжевых стреляющих под потолок языков пламени, лежали тела.

Какое-то патио, куда падали стрелы. Дождь горящих стрел, которые жужжали, словно гигантские пчелы, и тянули за собой ленты дымов.

Брус тянул меня за плечо, мы пробегали очередными коридорами, а потом, в потоках дождя – напрямик, через сад.

Вдали вставал Тигриный Дворец, напоминавший вулкан. Словно темная гора, увенчанная ревущим столпом огня.

– Огонь Пустыни… – прошептал я тупо.

Мы миновали несколько слуг, бегущих куда-то с копьями в руках и звенящими полупанцирями с расстегнутыми ремнями, кое-как наброшенными на тело.

Коридор, в котором несколько наперсников, забрызганных кровью, безрезультатно атаковали в бешеной ярости стену щитов, ощетинившихся копьями. Шли они по трупам своих товарищей и гибли один за другим, валясь на баррикаду из тел.

Болотная лихорадка. Дурной сон.

Помню это как сон.

Снова залитый дождем сад и капли, будто искры, посверкивающие в сиянии пожара.

И моя Айина.

Нагая Айина, танцующая с круглым кебирийским щитом и с саблей в руке среди дождя и атакующих солдат. Такая, какой я запомнил ее в ту ночь, когда впервые увидел ее тело.

Только теперь были дождь, огонь и кровь.

Я помню черные доспехи «Каменного» тимена, прямоугольные щиты, на которых нарисованы «два месяца», и сверкающие наконечники копий.

И тела, лежавшие вокруг.

И Айина. Я видел, как она цепляет краем щита выпуклый гоплон солдата и отводит его, как рубит его по горлу, как отскакивает назад, пружинисто, словно пантера, чтобы через миг снова подскочить и рубануть – плоско, по ногам, толкнуть падающее тело и отскочить снова, в то время как два копья прошивают воздух и землю в том месте, где она только что была.

Я видел.

В кошмарном сне.

Мою Айину.

Она танцевала. Клинки с грохотом отскакивали, соскальзывали с кебирийского щита; я видел, как «Каменные» опасливо отступали, глядя на нагую воительницу, залитую кровью и дождем. Я видел, как Айина дико улыбается и проводит кривым хребтом сабли по губам, слизывая с нее кровь, а потом – прыгает снова, и голова в черном шлеме кувыркается в воздухе. Как она прыгает ногами на щит, опрокидывая сгрудившихся за ним людей.

И я видел, как смыкается вокруг нее круг щитов, как она танцует посредине, звеня саблей о стену гоплонов.

Круг сомкнулся и сжался.

Потом я видел лишь спины в черной броне, что как стая крабов рвали нечто друг у друга.

А еще позже – крик радости и руку, возносящуюся над толпой, держащую за иссиня-черные волосы голову моей учительницы. Моей Айины.

Вижу красное от крови лицо и глаза, словно дыры, сквозь которые видна ночь.

Слышу триумфальные крики: «Ифрия! Ифрия! Ифрия!»

Я видел это.

В моем сне.

Кажется, я кричал и порывался броситься в битву. Помню, как искал оружие, как удалось мне свалить Бруса и как в следующий миг он повалил меня. По крайней мере мне кажется, что я помню.

Как бред от болотной лихорадки.

Очнулся я в Комнате Свитков возле одного из входов в тайный коридор.

Среди полок, наполненных кодексами, стихами, трактатами, картами и сказаниями.

На Ремне были наголенники и панцирь из кожи каменного вола, лоб он покрыл перевязью с бляхами и как раз застегивал под подбородком кованые нащечники.

Видел я его неясно, как сквозь туман. Мне казалось, что Комната Свитков полна дыма. Голос Ремня доходил до меня будто сквозь подушку:

– Он ранен?

– Нет, ситар Ремень. Я оглушил его, поскольку он рвался в бой.

– Ты правильно сделал.

Отзвуки сражения доходили сюда приглушенными, словно отдаленная гроза.

– Ремень… – пробормотал я. – Отец мой мертв… Айина мертва…

– Знаю, благородный император.

На миг я пришел в себя:

– Моя мать! Мой брат! Мать-императрица! Мои сестры! Бежим! Дом Киновари на юге! Нужно собрать людей! Прикажи бить в барабаны и призывать помощь!

– Благородный господин, твой брат, благородный князь Чагай, погиб на пороге Дома Киновари, обороняя вместе со стражей вход в комнаты. Погиб с мечом в руках, сражаясь подле своих сестер и учителя. Дом Киновари уже занят и разрушен. Все его обитатели убиты, а павильоны подожжены.

– Ремень! Что он говорит?! Это невозможно!

– Он говорит правду, тохимон, – Ремень застегнул щитки, упер ногу в бесценный стол и принялся затягивать ремешки наголенников.

– Тогда дай мне оружие, – сказал я. – Как видно, пришел день, чтобы умереть. Старый мир закончился, а нового я не хочу видеть.

– Благородный император, кай-тохимон клана Журавля, последний правитель династии Тенджарук, вот последний приказ твоего отца. Он звучит: ты не можешь умереть.

Он взял меня за плечи и заглянул в мое каменное бледное лицо. Я трясся.