Метро 2033. Логово - Алексей Доронин

Потом Николай понял, что лежит не на полу, а на чем-то пружинистом, как матрас. И это заставило его немного успокоиться – вряд ли они положили бы его на кровать.

Правда, пошевелить руками Малютин не мог. Сначала он подумал на наручники, но, похоже, руки были скручены чем-то жестким, похожим на проволоку. Кожа сильно болела в местах соприкосновения с колючим металлом.

Еще Николай понял, что он не один. В полумраке комнаты, освещаемой слабым светом, находился кто-то еще, и этот кто-то стоял рядом с кроватью.

Малютин попытался приглядеться, проклиная себя за то, что в свое время не скорректировал легкую близорукость упражнениями или операцией.

На столе стоял походный фонарь, показавшийся Николаю смутно знакомым. Слабый свет его желто-белых лучей едва разгонял темноту в одной части комнаты. Но кое-что все-таки можно было разглядеть.

Это был Бунчук.

«Какого черта он всегда ходит в этой кепке?» Почему-то у Николая полковник ассоциировался с актером Булдаковым из старого фильма «Особенности национальной охоты».

«Но почему он ничего не говорит, а просто смотрит – пристально, чуть покачивая головой. Какого хрена?»

– Товарищ генерал, – с трудом выговорил Малютин, заметив, что путается в званиях. – Вы в порядке?

«Крепко, до боли зажмуриться. Потом открыть глаза и поморгать. Потом прищуриться». Это всегда помогало ему разглядеть предметы – даже при слабом освещении.

И в этот момент зрение вернулось к ученому. Он увидел, что мятая кепка, заляпанная кровью, криво нахлобучена на голову, совсем не похожую на человеческую, – на голову плосконосого упыря с серым, как у ящерицы, лицом, на котором зияли узкие прорези ноздрей. Существо приоткрыло пасть в подобии усмешки, ощерив неровные желтые зубы. Хриплый звук мог быть и попыткой что-то сказать, и просто одним из бессмысленных звуков, которые издавали эти твари.

Почему-то Малютин склонялся к последней версии.

«Мы считаем их разумными. Но это просто… wishful thinking. Выдача желаемого за действительное».

Было холодно. Зверски холодно. По комнатке гулял не сквозняк, а настоящий ветер. И пахло здесь совсем по-другому. Ученый инстинктивно понял, что находится не в убежище, а в здании, наверху.

«Отделение радиобиологии», – догадался он и почувствовал, как становятся дыбом волосы.

Потому что теперь он был не экспериментатором, а объектом эксперимента.

И как бы дико ни звучала эта мысль, у нее было подтверждение: шприц в серой, шершавой даже на вид руке твари, надевшей кепку полковника. Обычный пятикубовый шприц. Не очень чистый и почти непрозрачный.

Мутная темно-красная жидкость, набранная в шприц, была неоднородной, будто плохо размешанный кисель. На дне виднелся осадок.

«Плазма. Кровь… Кровь одного из них».

В противоположном конце комнаты под потолком висел крюк. На крюке что-то раскачивалось – мерно, как маятник. Видимо, подвесили это совсем недавно, и оно еще сохраняло амплитуду.

Глаза привыкали к темноте – совсем не к его радости! – и он разглядел рядом еще одну старую койку с панцирной сеткой. Кто-то лежал на ней. Этот кто-то не шевелился и был накрыт с головой дерюгой, похожей на старый мешок. Видны были только ноги и руки, выпростанные из-под мешковины. Одна из рук была покрыта страшными язвами.

Малютин всегда считал, что умение терять сознание в нужный момент когда-то имело важный приспособительный смысл. Но у него с этим геном было что-то не так. Он даже от доз алкоголя, близких к критическим, не «вырубался».

Поэтому и сейчас сознание его оставалось чистым как горный родник, даже когда разум отказывался воспринимать происходящее, а инстинкты вопили.

Существо снова зашипело, забулькало горлом и поднесло шприц к его руке. Только сейчас Малютин почувствовал выше локтя мешавший кровотоку слабо и криво закрученный жгут. Так жгут мог затянуть только тот, кто видел подобную процедуру только на картинках.

«Книжки с картинками… для детей. «Я познаю мир»… Вот так они его и познали. Или не все из них. А только этот?»

Мысли помогали Малютину хоть немного держаться за зыбкую почву реальности, скользить по ее рельсам и не сваливаться под откос. Но все это были ходули, слабые подпорки для сознания. Реальным в мире был только страх.

Не было ничего позорного в том, если бы в такой ситуации он начал верещать как резаный поросенок. А он сохранял молчание, но только потому, что у него от ужаса отнялся язык.

«В лучшем случае я умру от того, что оно мне воздуха в вену вкачает. В худшем – от какой-нибудь инфекции. А что в самом худшем?..»

Внезапно ему вспомнилась еще одна фотография, которую он составил из четырех обрывков, но почему-то не запомнил, не воспринял, когда рылся там, в бумагах.

Лицо за стеклом. Заспиртованный зародыш. Вернее, уже почти ребенок. С чертами, похожими на черты того серого, который стоял сейчас рядом с ним, покачиваясь и бормоча под нос что-то нечленораздельное.

И вот это уже было слишком даже для Малютина. Он был в сознании, но утратил связующую с ним нить. Мир рассыпался, как порванные бусы, – на отдельные фрагменты, ощущения. Среди них было слишком много боли, из которой боль от прокола кожи иглой – явно ржавой – была самой незначительной.

Минуты складывались в часы. Серый какое-то время стоял рядом – неподвижный, как статуя. Малютин так и не заметил, когда он исчез. Просто открыл глаза в очередной раз и не увидел знакомого взгляда немигающих буркал.

Тело, подвешенное на крюк, перестало качаться и повисло неподвижно. Он даже узнал того, кому оно принадлежало. Но какое это теперь имело значение?

Когда Малютин наконец-то смог погрузиться в забытье, на грани бреда и яви, ему привиделась белая заснеженная равнина, по которой шла цепочка черных людей.