Земля навылет - Алексей Гребенников

Звонок выдирал меня из умирания.

Я не брал трубку.

Я знал, это Ия в очередной раз вытаскивает меня из бездны.

Я не знал, о чем с Ией говорить, я еще не забыл про хор женщин.

Сдерживая стон, я брел в ванную.

Уехать?

Но смысл?

Забудется ли Козмин, смогу ли я, как прежде, сидеть над рукописями, не вспоминая, совсем изгнав из памяти чукчу Йэкунина?

Сам чукча Йэкунин, несомненно, скучал жизнью. Ничто не задевало его за живое.

Я приходил в коттедж, коротко стриженные ребята в кожаных куртках не замечали меня. Я раскланивался с Чалпановым и с медсестрой, устраивался перед Йэкуниным на маленьком стульчике. Как, в каком виде воспринимал он меня, не берусь судить. Может, считал соплеменником. Иначе к чему делиться тем, что понятно лишь в той, веками отделенной от меня жизни?

— Гук! — встряхивался чукча Йэкунин. — Турайылкэт-гэк. Спал долго.

Чалпанов был весь в сомнениях: выговор Йэкунина его смущал.

Но зато чукча Йэкунин действительно выделял меня среди многих. Тянулся, разводил руки, впадал в болтливость. Несомненно, не считал меня чужим. Гыт тэнтумги-гыт. Ты хороший товарищ. Кивал мне, грел руки над черной сковородой. Снега метут, льды стоят. Ты хороший товарищ.

— Рактынаге? — спрашивал. — Зачем пришел?

Я мог что-то объяснять, чукча Йэкунин меня не слышал, он слышал что-то свое. Но обращался ко мне.

— Как звать тебя? — спрашивал я, простые вопросы иногда до него доходили.

Дивился:

— Как звать? Однако, как прежде, Йэкунин.

И жаловался, вдруг ощущая дряхлость:

— Нэрмэй-гым, гым гит. Вот, сильным был…

Я кивал.

Я давал ему выговориться.

Чалпанов от камина монотонно вел перевод.

— Как стойбище зовется твое?

— Нунэмын… — Чалпанов переводил: — Коней суши…

— Там совсем коней суши? Там льды, вода? Там Каменный Нос, совсем большая вода, камни?

Чукча Йэкунин щурился, гонял по круглым щечкам морщины. Совсем коней суши. Большая вода. Вот ровдужный парус встал. Коричневое пятно в тумане.

— Ты носил все железное? Ты с моря пришел?

Чукча Йэкунин кивал. Но это не было ответом. Он не слышал таких вопросов. Он впадал в старческую спесь. Вот чукчи — настоящие люди. Другие — иноязычные, а чукчи — настоящие люди. Вот таньги есть (он говорил о своем, это нельзя было считать ответом). Вот как голодные чайки есть, никогда не бывают сытыми. А чукчи — настоящие люди. У них еда сама на ногах ходит, отъедается на жирном ягеле, сама растет, пока чукчи спят.

— Под парусом ты пришел? Под ровдужным парусом пришел? Ты жить стал в яранге? Один? Кто-то был с тобой?

Морщины бегали по щечкам чукчи Йэкунина. Он щурился.

Таньги копье несут, таньги огнивный лук несут. Чукчам зачем такое?

Это тоже не было ответом.

— Ты хорошо жил? Ты плохо жил?

— Гук, — отвечал старик. — Ям уйнэ. Гэвьи-лин.

Всяко жил. Плохо жил тоже.

Случалось, чукча Йэкунин впадал в чудовищную болтливость. В такую, что терял всякое сходство с Андреем Михайловичем. Бил себя в грудь: он большой охотник. Намекал: в большой путь ходил. Лукавил: тывинв экваэт-гэк, в тайный путь ходил. Совсем в тайный.

Чалпанов подтверждал: один, похоже, ходил куда-то, от других втайне.

— Охотился? Человека искал?

Чукча Йэкунин щурился, его лицо становилось совсем плоским. Он себя невидимым сделал, совсем невидимым себя сделал. Жалгыл выгвы камчечата, совсем невидимым себя сделал. Камни с обрывов рушиться будут, никто его не увидит. Так укрыться умеет. На голом берегу укрыться умеет.

— К огнивным таньгам ходил?

Чукча Йэкунин уклончиво опускал глаза. Чукчи — настоящие люди. Нехорошо лишнее болтать. Болтливых людей келе не любят. Плохие духи приходят к болтливым людям, тайно приходят, сильным огнем палят болтливым язык.

Это было как в моих снах.

Там тени, неразгаданные, смутные. Здесь намеки, столь же неясные, тревожащие.

Чукча Йэкунин жадно хватал черное мясо из сковороды, размазывал жир по куртке. Чукча Йэкунин хвастливо, но и лукаво тянул, намекал на тайное: майны неийолгыч-гын тытэйкыркын. Намекал: большой огонь снова зажигать надо.

— Это юкагирский огонь? В полнеба огонь? В небе ночной огонь?

Чукча Йэкунин лукаво щурился.

Он не видел солнца за раскрытыми окнами, не узнавал знакомой гостиной.

Он не тянулся к камину, предпочитал греть руки над чугунной сковородой.

Коротко стриженные ребята в кожаных куртках не привлекали его внимания, как не привлекали его внимания ни так называемая медсестра, ни тихий переводчик Чалпанов. Ему было абсолютно все равно, что его окружает. Он жил в своем мире, мы ничем не могли поколебать этот мир.

Я умолкал.

Я подолгу смотрел на чукчу Йэкунина. Если даже это и был Андрей Михайлович, я ничем пока не мог ему помочь. А он ничем не мог помочь Юреневу и Ие.

Бывало, он ласково вспоминал: Туйкытуй где? сказочная рыба где? красивая рыба где?

Впрочем, он тоже не ждал ответов.