Королевский инженер - Алексей Бессонов

Ограда артпарка, наспех поднятая за день и половину ночи, представляла собой обычные жерди, набитые на вкопанный в землю брус – может, и лучше, чем у пастухов, но все же довольно нескладно. Заросшую вездесущими мхами землю покрывал толстенный слой сырой соломы, как требовали уставы, а молодым солдатам вменено было в обязанность каждые шесть часов сбрызгивать эту солому водой. Столетия использования порохов научили пеллийскую артиллерию отчаянно бояться любой искры. Фитили, пороха, ядра и готовые патроны всегда хранились подальше от парков в особо изолированных башнях, где караульные на входе обыскивали всех, включая крупных полководцев, на предмет случайно завалявшегося в кармане кресала или пистолетного замка. В конной артиллерии запрещались не только набойки на каблуках, но и шпоры, что иногда вызывало изумление милых дамочек в городках, куда прибывал на расквартирование тот или иной полк; чванливые и легкомысленные офицеры кавалерийской разведки любили хмыкать по этому поводу, однако задирать артиллеристов не решались никогда – приученные к жесточайшей палочной дисциплине, те стояли один за другого до смерти.

Рино Гетц вошел в артиллерийский парк не как хозяин, а, в соблюдение уставных норм, почти бегом, поднимая над головой руки. Оба караульных тотчас же вытянулись, салютуя длинными нарезными ружьями, и из-за соломенного навеса, где грелась походная кузня, пулей вылетел старшина.

– Артиллерийский парк, ваша милость, – начал он, – находится, э-ээ…

– Отлично ребята, отлично, – ударил его по плечу Арвел. – Всем, кто собирал орудия, – по три кувшина за мой счет. А если после стрельб попадем куда надо, каждый сам отобьет себе медаль из моего золотишка.

Стоящие возле полусобранных пушек солдаты ответили ему восторженным ревом. Хадден быстро подошел к ближайшему орудию. Цапфы ствола его интересовали мало, он смотрел на массивную переднюю камору. Его длинные пальцы, израненные и коричневые от въевшейся несмываемой железной грязи, заскользили по стыку каморы со стволом.

– Да, – произнес Арвел, – как это ни странно, но мы угадали… Старшина! Готовьте коней, мы начнем стрелять сегодня же.

Замок, распакованный и уже смазанный, лежал рядом на дощатом поддоне. Арвел откинул в сторону люльку заряда, проверил эксцентрики и сел на колени, ощупывая пальцами блестящий стальной створ будущего прицела. Солдаты уже подкатывали подъемное устройство с двумя блоками.

Хадден не говорил ничего, только подавал знаки руками. Широкий бронзовый конус вошел в сталь каморы, Гетц и двое крепких солдат налегли всем телом, вдвигая его на место, потом клацнули язычки защелок, и все трое, вытирая лица, отошли в сторону.

Перед Арвелом стояло его детище. Его мысль, та самая мысль, которая тенью возникла еще в полуголодные университетские годы, обдумываемая много лет после того, и вот – родившаяся в железной своей плоти только сейчас. Арвел потянул рукоять люльки, откидывая ее до упора вправо, закрыл предохранительный кожух заряда, потом ощупал пальцами капсюльную трубку.

Эта пушка должна была стрелять пять-шесть раз в минуту, и долгих-долгих ночей стоили ему эскизы карандашом на клочках бумаги. У него не было ни сыновей, ни дочерей, война началась слишком рано для него, а раз так, то вместо семьи делом его стала служба. Детьми его стали пороха, траншеи, мины и, наконец, пушки.

– Все стоит, как надо, – осторожно произнес Гетц.

Арвел выпрямился и покачал головой. Он до сих пор не верил, что все удалось, все части единого целого сложились в прекрасный механизм, способный посылать снаряды туда, куда укажет наводчик, с недостижимой ранее скоростью.

– Мы посмотрим, – выдохнул инженер, – до заката еще далеко. Лошадей, упряжь! Два орудия!

Гетц и его пушкари подтянули на подъемнике второй замок. Снова глухой стук металла, щелчки и тяжелый выдох едва не падающих от огромного усилия людей. Солдаты подкатили передки, укрепили на них хвостовики лафетов, потом застегнули предохранительные цепи. Каждую пушку тащили четверкой: кони были рослые, но все же уступали статью южным тяжеловесам Арвела. На телегу грузили дощатые щиты мишеней, а еще одна фура стояла уже загруженная – под толстым слоем смоленой парусины лежали ящики с зарядами, ядрами и коробка капсюлей. Там же, заботливо обложенные соломой, ждали своего часа прицелы. Хадден сел в простую, наполовину закрытую тентом телегу, которую Гетц обычно использовал для перевозки штабного имущества, и тронул за плечо кучера:

– Выехали из лагеря – сразу по тропе к югу, там будет старая королевская дорога. Во всем слушай меня, свернешь, когда скажу.

– Ясно, ваша милость, – отозвался тот. – В торфяники поедем?

– Ишь, носатый! Да, только чуть в сторону. Ну, пошел!.. Здесь вокруг одни неудобья, – повернулся Арвел к сидящему рядом Гетцу, – так что народу нет. Да и на торфяники редко теперь ездят.

Через полчаса Хадден велел кучеру тормозить. Дорога шла на юго-запад, а по обеим ее сторонам зеленела травами, усеянная кочками низина. Арвел спрыгнул на землю, прошел с десяток шагов и махнул рукой:

– Поставим пушки прямо тут! Грунт пока еще твердый, все отлично.

Гетц согласно закивал и бросился отдавать распоряжения. Упряжки съехали в траву, ловко развернулись так, что оба новеньких орудия стали жерлами на юг, прислуга тотчас же бросилась отцеплять передки. Солдаты действовали шустро, сноровисто, как на поле боя – знали, что Арвел не терпит лентяев. Из подъехавшей фуры выгрузили ящики, разложили на чистой парусине возле лафетов.