Резистент - Милена Оливсон

Я киваю. Лучше бы Артур не задавал вопросов: каждое движение, даже самое легкое, дается мне с трудом.

– Бернев мертв. И его брат погиб во время взрыва. Всего погибших около двухсот человек, возможно, с того времени, как я в последний раз слушал новости, нашли еще. Но ты спасла очень много людей. Почти все они сейчас здесь, с нами. Многие просили встретиться с тобой, пока ты была в отключке.

Я хочу спросить, сколько дней была без сознания, но не представляю, каким знаком это можно показать. Судя по тому, что рана на лице Артура превратилась в розовый рубец, прошли далеко не одни сутки. Еще мне хочется знать, кто остался в живых, кроме Адама.

Я лежу в палатке на двух матрасах, все тело в бинтах, и все болит, только меня это уже не волнует. Наверное, даже к боли можно привыкнуть.

– Ладно, пойду позову Лиду. Скажу, что ты очнулась.

Я понятия не имею, кто такая Лида и даже – где мы находимся.

В палатку проникает солнечный свет, слышны чьи-то шаги. Голова раскалывается.

– Ты пришла в себя, – вздыхает какая-то женщина. Она склоняется надо мной, я вижу незнакомое лицо. На вид ей лет сорок, но волосы абсолютно белые. Что с ней такое случилось, что она поседела так рано?

– Ты пока не сможешь говорить и ходить, но не переживай. Скоро поправишься. Завтра мы переложим тебя в машину: пора отправляться подальше от этого места.

О чем она? Кто она?

– Лида, сюда, – кричит кто-то снаружи, и она уходит. Я одна. В палатке нет никого, почти темно и совсем тихо. Но нет: из угла доносится шевеление.

– Вероника, – хриплый и смутно знакомый голос тихо окликает меня. Я пытаюсь приподняться, но ничего не выходит.

– Не шевелись, тебе нельзя. Это я, Иванна.

Я тяжело выдыхаю.

– Знаешь, я рада, что вы там все взорвали. Так было нужно.

Я хочу возразить, закричать, что я ничего не взрывала и вообще ни при чем. И что так вовсе не было нужно. Никто из них не заслужил смерти – никто, кроме Бернева, который и так погиб, но не от взрыва.

Раз Иванна здесь, значит, мы вернулись в лагерь. Выходит, меня без сознания довезли сюда в машине. И кто-то вынес меня из пылающего ада, в который превратился Центр, вытащил из-под тяжеленного обломка, которым меня придавило. Зря он это.

В палатку вдруг набивается народ: здесь и Адам, и Гарри, и Ник, и Руслан, и Маша, и Олег, и Архип, и Алиса, и даже люди, имен которых я не знаю. Они живы. Они живы. Каждый склоняется ко мне, беспокойно заглядывает в глаза.

Я понимаю, что Кирилла здесь нет. Но ведь он был рядом со мной, когда Центр взорвался, он просто не мог погибнуть, если только не вернулся к воронке и не оказался под каким-нибудь обломком. Но никто ничего не говорит о нем.

В следующие дни лагерь собирается в путь. А я все лежу в палатке, только Лида заходит время от времени, чтобы позаботиться обо мне. Я узнаю, что она врач из Центра, сбежала во время взрыва. Она много говорит со мной, хотя я и не могу ответить. Рассказывает всякую ерунду о жизни в лагере, как будто это важно. Меня ничего больше не волнует, я разучилась испытывать обычные человеческие эмоции. Пустота пожирает меня изнутри, обгладывает кости, словно падальщик. Я должна была умереть там, возле воронки, я это чувствую. Отчасти так и случилось.

Артур тоже много говорит, когда приходит. А Адам всегда молчит. Он садится рядом, гладит мои волосы, просто смотрит на меня. Один раз мне показалось, что он беззвучно плачет. А после этого он сказал:

– Это все моя вина, – и других слов я от него не слышала.

Я много сплю из-за таблеток, которые снимают боль. Иногда я пытаюсь противиться этому сну, неестественному, болезненному, будто я окунаюсь в саму темноту. Иногда просыпаюсь посреди ночи, выныриваю из мрака и хватаю ртом воздух, словно рыба, не сразу вспоминая, где я и кто я. Иногда я плачу, будто слезы могут как-то помочь.

Наконец приходит время уезжать. Лида рассказала, что мы двинемся на запад, чтобы найти город, в котором все люди равны и для каждого найдется место. Даже я не настолько наивна, чтобы верить в это. Но, возможно, людям просто нужно мечтать о чем-то?

Несколько человек приходят забрать меня, поднимают прямо вместе с матрасом и укладывают на длинную и широкую доску. Наверное, раньше это была дверь. В таком виде меня и загружают в машину. Я чувствую, что это лишнее. Ничего бы не случилось, если бы я дошла до машины на своих двоих.

Из горла вырывается тихий стон, и я понимаю, что голос ко мне возвращается. Лежу и смотрю в потолок машины, пока она не трогается. За рулем – Руслан. Рядом с ним спереди сидит Адам.

Я чуть поворачиваю голову и вижу отражение Руслана в зеркале заднего вида. Лучше больше на него не смотреть: он похож на живого мертвеца. Щеки ввалились, будто их ножом обтесали; глаза потускнели, стали совсем бесцветными. Он тоже больше не жилец, совсем как я.

– Привет, – произношу я и удивляюсь собственному голосу – осипшему, низкому.

Адам и Руслан одновременно оборачиваются ко мне:

– Ты уже говоришь? Как ты?

– Хорошо, – на большее меня не хватает.

Адам дает мне попить, я осторожно поворачиваюсь набок, чтобы видеть в окно дорогу. Почему-то от вида Руслана мне самой стало легче. Мне казалось, что я не смогу пройти через все, но прошла, и вот я здесь, живая. Мои друзья все еще со мной. Может, мне просто нужно время, чтобы снова стать собой. А может, никакой меня уже не осталось? Не узнаю, пока не попробую.

К обеду мы останавливаемся на привал. Лида разрешает вынести меня на свежий воздух и посадить со всеми. Ноги у меня работают отлично, но Лида все еще не позволяет ходить самостоятельно.

– Привет, Вероника, – радостно здоровается Маша. Мы обедаем ухой, и Лида кормит меня с ложки, а потом еще и вытирает лицо бумажным платком. Меня раздражает ее опека, пусть я и понимаю, что это эгоистично.

Рядом садится Гарри.

– Как ты?

Мне не хочется снова говорить «хорошо», так что я пожимаю плечами. Я решаю задать вопрос, который беспокоил меня уже несколько дней.

– А что стало с Кириллом?

Гарри вздыхает:

– Тебе не рассказали… он ушел.

– То есть?

– Буквально. Ушел куда глаза глядят. В день взрыва он помогал раненым, несколько человек на себе вытащил из воронки. А потом, когда мы добрались до лагеря, сказал, что уходит. Взял пистолет, спальник свой и ушел. Его пытались отговорить, но он сказал, что принял решение. Вот так. Вряд ли мы еще с ним увидимся. Да и понятно… – он мешкает, словно оценивая, не слишком ли жестко прозвучат слова, – понятно, что долго он в одиночку не протянет. Но я его понимаю. Наверное, я сам бы сделал так же.

Я думаю, что и сама поступила бы так. Я представляю, как он идет по пустоши, одинокий изгнанник. Он никогда себя не простит и никогда не простит других за смерть Агаты. Добровольная ссылка – так он себя наказал. Только вот виноват был не он, никто из нас не был виноват в том, что с нами случилось. Виноваты те люди, которые ломали нас, забирали тех, кого мы любим, заставляли бояться за свою жизнь каждую чертову секунду.