Порог между мирами - Филип Киндред Дик

— Попытайте счастья завтра во второй половине дня, — сказал Хоппи со слабой, почти насмешливой улыбкой. И все же Стокстилл почувствовал в ней глубокую печаль. Сожалел ли Хоппи о нем, о его тщетных усилиях? Или о человеке на сателлите, летящем над ними? Трудно сказать.

— Я буду продолжать, — обещал Стокстилл.

Раздался стук в дверь.

Хоппи сказал:

— Это официальная делегация. — Широкая довольная улыбка появилась на его худом лице; оно, казалось, расплылось и потеплело. — Прошу прощения.

Он подкатил на своем «мобиле» к двери, вытянул ручной экстензор и резким движением открыл ее.

За дверью стояли Орион Страуд, Эндрю Джилл, Кэс Стоун, Бонни Келлер и миссис Толман. Все они выглядели взволнованными и чувствовали себя не в своей тарелке.

— Харрингтон, — сказал Страуд, — у нас есть для тебя кое–что, небольшой подарок.

— Прекрасно, — ответил Хоппи, улыбаясь Стокстиллу, — видите? Разве я не говорил? Они благодарны мне.

Делегации он сказал:

— Входите, я вас жду.

Он широко распахнул дверь, и делегация вошла в дом.

— Что вы здесь делаете? — спросила Бонни доктора Стокстилла, увидев, что тот стоит с микрофоном возле передатчика.

Стокстилл сказал:

— Пытаюсь связаться с Дейнджерфильдом.

— Терапия? — спросила она.

— Да, — кивнул он.

— И неудачно.

— Завтра мы попытаемся снова, — сказал Стокстилл.

Хоппи тем временем выказывал нетерпение.

— Ну, что вы мне принесли? — Он переводил взгляд со Страуда на Джилла; вдруг он увидел коробку с сигаретами и ящик с бренди. — Это мне?

— Да, — ответил Джилл, — в знак благодарности.

Коробка и ящик вырвались из его рук; он замигал, видя, как они плывут к фоку и приземляются прямо перед его «мобилем». Хоппи алчно дергал их своими экстензорами, пытаясь открыть.

— Хм, — сказал в замешательстве Страуд, — мы должны сделать заявление. Можно сейчас, Хоппи? — Он с опаской смотрел на фокомелуса.

— Еще что–нибудь? — требовательно спросил Хоппи, открыв наконец коробку и ящик. — Что еще вы принесли, чтобы вознаградить меня?

Наблюдая эту сцену, Бонни думала: я и не подозревала, что в нем столько детского. Как дитя малое… Нам надо было принести гораздо больше, и упаковка должна была быть яркой, с ленточками и картинками, и чем разноцветнее, тем лучше. Он, должно быть, разочарован, поняла она. Наши жизни зависят от этого — от того, будет ли он умиротворен.

— Больше ничего? — раздраженно спросил Хоппи.

— Пока нет, — ответил Страуд, — но будет. — Он подмигнул членам делегации. — Твои настоящие подарки, Хоппи, должны быть тщательно подготовлены. Это только для начала.

— Понятно, — сказал фокомелус. Но в голосе его звучало недоверие.

— Честно, — сказал Страуд, — чистая правда, Хоппи.

— Я не курю, — буркнул фокомелус, рассматривая сигареты; он взял несколько штук и смял их, позволив ошметкам упасть на пол. — Курение вызывает рак.

— Ну, — начал было Джилл, — по этому поводу существуют разные мнения…

Фокомелус захихикал:

— Думаю, это все, что вы собираетесь мне дать.

— Нет, разумеется, будет больше, — возразил Страуд.

В комнате стало тихо, только потрескивали статические разряды в динамике. Какой–то предмет… электронная лампа вылетела из угла и поплыла по воздуху, ударилась о стену и со звоном лопнула, засыпав всех осколками битого стекла.

— Больше, — произнес Хоппи, подражая глубокому, торжественному голосу Ориона Страуда. — Разумеется, будет больше.

15

Тридцать шесть часов Уолт Дейнджерфильд неподвижно пролежал на своей койке в полубессознательном состоянии, понимая уже, что страдает он совсем не от язвы. Он чувствовал затрудненное сердцебиение, и, возможно, именно оно в скором времени убьет его, что бы там ни говорил психоаналитик Стокстилл.

Передатчик сателлита снова и снова транслировал вниз легкую опереточную музыку. Звучание струнных порождало ощущение бесполезного теперь комфорта. У Дейнджерфильда не было сил даже встать и добраться до приборной панели, чтобы выключить передатчик.

Этот психоаналитик, думал он с горечью. Болтает о дыхании в бумажный мешок. Слабый голос доктора казался нереальным — такой самоуверенный. Исходящий из таких неверных предпосылок.

Сателлит совершал виток за витком, послания со всего мира продолжали поступать. Оборудование улавливало их, записывало — но и только. Дейнджерфильд не мог больше на них отвечать.

Полагаю, я должен объявить об этом, решил он. Думаю, что тот час, которого все мы ждем, наконец настал для меня.

Он пополз на четвереньках к сиденью перед микрофоном, с которого в течение семи лет он вел передачи для всего мира. Добравшись до сиденья, он отдохнул немного, включил один из многих имеющихся на борту магнитофонов, взял микрофон и начал диктовать послание, которое после того, как будет закончено, начнет прокручиваться опять и опять, заменив собой концертную музыку.

— Друзья мои, к вам обращается Уолт Дейнджерфильд. Я хочу поблагодарить всех за все те часы, когда мы были вместе, переговариваясь, поддерживая контакт друг с другом. Боюсь, что моя болезнь не даст мне возможности продолжать. Поэтому с великим сожалением я в последний раз объявляю о конце передачи…

Он говорил, преодолевая боль, тщательно подбирая слова, пытаясь как можно меньше огорчить свою аудиторию. Но тем не менее он сказал им всю правду: ему приходит конец, и они должны найти какой–нибудь другой способ общения — без него. Затем он дал отбой, устало выключил микрофон и машинально включил прослушивание записи.

Пленка была чистой. На ней не записалось НИЧЕГО, хотя он говорил почти пятнадцать минут.

Видимо, оборудование по какой–то причине вышло из строя, но он был слишком болен, чтобы тревожиться из–за этого. Он снова щелкнул переключателем микрофона, включил приборы на пульте управления и еще раз попытался довести свое послание до аудитории внизу.

— Друзья мои, — снова начал он, — это Уолт Дейнджерфильд. У меня для вас плохие новости, но…

Тут он понял, что говорит в мертвый микрофон. Динамик над головой Дейнджерфильда тоже молчал, значит, вниз ничего не передавалось, в противном случае он слышал бы свой голос из воспроизводящего устройства.

Он сидел, пытаясь понять, что случилось, и вдруг заметил еще кое–что, гораздо более странное и зловещее.

Системы вокруг него работали. Причем, судя по их виду, работали уже долго. Устройства высокоскоростной передачи и записи, которые он никогда не использовал, пришли в действие впервые за семь лет. Даже за то время, пока он изумленно наблюдал за ними, реле успело переключиться, одна бобина остановилась, а другая начала вращаться, но с меньшей скоростью.