Ночная смена. Лагерь живых - Николай Берг

— Это ты к чему?

— К завтрашнему дню. Ты необстрелянный, просто будешь бояться. Опять же работа у тебя — спасать-лечить. А мне надо будет вышибать мозги из людей. Которые с виду такие же, как мы с тобой, а на деле — хуже крыс. И я никак не могу понять — почему им хочется быть не людьми, а крысами. Никак не могу. Людей и так мало, вроде б помогать друг другу должны, чтоб вместе выжить, а они стойки ставят, шашлычок на природе…

— Везет мне что-то на философов последнее время. Вон казах-пулеметчик тоже философ.

— Немудрено. Кто воевал, чтоб с ума не сойти, этим умом думает. И потому все вояки чуточку философы. Когда тетенька с косой неподалеку ходит, это вразумляет.

— Ну, тетеньку с косой нынче люди видят редко, отношение к ней странное стало — большая часть отгородилась от ее присутствия больницами и ритуальными бюро, часть думает, что откупится, хотя это никому еще не удавалось — от этой тетеньки откупиться. Может, потому и свинства много, что думают, будто жить смогут вечно. Это в Средневековье люди с детства знали — тетенька всегда рядом, в полушаге. Нынешние уже всерьез путают виртуальность с действительностью. Потом в морге диву даешься — ну ничем крутой крутяк от лоха последнего на каталках не отличается! И ноги такие же синие с бирками, и кудлают их так же равнодушно…

— Зато гробы у крутых из ценных пород дерева, с инкрустациями…

— Толку-то. Из роскошных погребений малая часть не ограблена. Чем выше курган — тем больше шансов, что его тогда же в древности и обобрали. Фараонов, считай, всех обнесли, отличный был бизнес у тех, кто их землю захватил. Впрочем, обычные египтяне тоже влипли, наверное, не знаешь, что мумии их продавались в промышленных масштабах?

— Для музеев, что ли?

— Не. Хорошо просушенные и крепко просмоленные мумии древних египтян шли как дрова — пароходы на них ходили, поезда. Древесина в тех местах дорогая, а мумий было запасено до черта. Семейный склеп обычной средненькой древнеегипетской семейки — это тесная коробка с десятками стоящих мумий. Так что торговля у арабов шла отлично. Ну и бальзамы всякие из них делали аптекари…

— Хренасе. Теперь-то с трупцами такой возни нету…

— Ну почему ж? Я даже не буду говорить о тех случаях, когда санитары деньги вымогали специально, но и бальзамирование не только Ленину делали, да и у косметологов работы полно. Вот очередная несовершеннолетняя дура в приступе суицида хряпнется, скажем, с высоты, так чтоб ее расплющенную физию привести хоть в мало-мало надлежащий вид, поработать надо было много и усердно. Покойник красивым не бывает, смерть всегда несимпатична, это в кино да литературе навыдумывали красивостей… Ну ты ж воевал, видел сам…

— Да, нагляделся. И рваных, и горелых, и гнилых, и все сразу… Хорошо, в мирное время такого не бывает.

— Ну, еще как бывает. Автотравма — вполне себе огнестрельной соответствует. Впилятся молодые придурки на скорости в двести километров куда-нибудь — и ровно то же, что ты видел. И рваные и горелые…

— Пожалуй. А что за вымогательство?

— Это когда коллектив морга оборзеет в край или, скажем, отощает, а клиент простоват? Труп ведь можно поставить на голову — будет тогда лицо чугунно-синее, или положить лицом вниз — нос помнется, опять же лицо посинеет — ну и так далее. Потом показывают родственнику такого жуткого кадавра и толкуют — вот-де, разложение далеко зашло, работать много надо. Родственник в ужасе — ой-ой! Сделайте хоть что-нибудь, я заплачу! Ну и платили. Наши санитары из морга за зарплатой даже в кассу не ходили, не интересовали гроши. А морг у нас в институте, смешно говорить, какой был, никому не конкурент…

Нашу милую пасторальную беседу грубо прерывает Дарья. Ей надо готовить обед, а мы тут мешаем. Нас изгоняют из рая. Тем более жестко, что часть нашего разговора она слышала. И он ей явно не понравился.

Наверху Андрей начинает возиться с охотничьими винтовками, мне приходится по его настырному предложению чистить свой ТКБ[52]. Сидим, копаемся. Пахнет смазкой и металлом.

— Знакомца моего винтовка, — говорит задумчиво Андрей и усмехается, показывая мне величественного вида агрегат.

— А что он ее сдавать решил?

— Это не он. Вдова.

— Лихо.

— В верхних сферах вращался. А там пить много надо. Думали — пьян, а у него инсульт. Утром после банкета не проснулся. А хороший был человек. Я с ним разок на барскую охоту летал — зарекся потом.

— Что так?

Андрей опять усмехается.

— Мне, собственно, не по чину там быть, но знакомец меня рекомендовал как охотника-профи. Для настоящего сафари, дескать, такой нужен. И поехали. На сафари. Прибыли в очень северный городишко. Тем же вечером пришлось пить пиво. Сказали, что на троих будет девять литров. Мне это не очень понравилось — завтра на охоту лететь, а тут столько пива. Но мне говорят: «Донт, грубо говоря, ворри, лучше ты бе хеппи, потому как тут полный орднунг!» И ставят на стол канистру. Нормальную такую, белую, пластиковую, двадцатилитровую. Я удивился — вот же, говорю, русским языком написано: «20 Liters». Принимающий друг моего знакомца удивился очень. Он, оказывается, всегда считал этот жбан девятилитровым и платил соответственно. Не знаю, то ли торговцы там считать не умеют, то ли это из-за того, что принимающий был в городишке шишкой крупного калибра. Утром он не полетел — ноги от пива отекли сильно. Остальная часть компании полетела, потому что пила водку. Правда, они и подраться успели по пьяной лавочке. Зачинщика драки засунули в шкаф, где он благополучно проспал вылет, его потом уборщица выпустила. Утром встретились у вертолета. Багажа оказалось невиданно. Грузили, конечно, местные работяги, ну а начальство стояло, наблюдало и руководило. Впихнули в оранжевый вертолет два снегохода «Буран», сани-прицепы к ним же, американские ледобуры, вкатили мечту Козлевича — бочку с бензином, потом пошли ящики с консервами, колбасами, булками, прочей снедью, которой бы хватило не на девятерых на три дня, а на взвод спецназа на месяц, сумки, спальные мешки, какие-то вещи. Десяток винтовок и ружей, ящики с патронами. Еще что-то.

Ящик водки «Пшеничная», покрытой слоем пыли, — видно, из глубоких тайников, и еще один, если первый кончится, три двухлитровых бутыли со спиртом на тот случай, если и второй ящик кончится внезапно. Сверху водрузили эхолот и полезли сами. Командовавший всем этим действом Генеральный собственноручно выкинул из салона мэра городка, который что-то неправильное сказал, — и взлетели. Итого полетело семь человек высокого руководства, да я в придачу. Летим. Стали пить за успешную охоту. За лес. За лосей. За медведей. Вдруг куча вещей зашевелилась, и не успели все толком испугаться, как оттуда вылез начальник городской милиции — пришел проводить начальство, да сморило. Прилег отдохнуть на минутку в винтотрясе, а работяги, видно, не разглядели, ну и завалили всякой мягкой рухлядью. «Летим назад, — говорит, — мне на службу надо!» — «А штуку баксов за час полета оплатишь?» — «Не, вы че?» — «Тогда летим до точки. Вернешься через четыре часа». — «Ну ладно». Пьем дальше. Закусываем соответственно. Долетели до места, где сторожка и посадочная площадка. На двести пятьдесят километров ни одного дома вокруг.