Наследник - Алексей Кулаков

– М-да.

Меж тем добравшись до купели, Иоанн Васильевич присел на одно колено, правой рукой удерживая сына, а левой зачерпнул святой воды. Ладонь опустела, а затем его первенец привстал, погружая уже свои руки в большую чашу. Окончательно утвердился на ногах и тут же наклонился, отчего часть его гривы, отросшей еще больше и вдобавок покрывшейся словно бы странным пеплом, упала на водную гладь, – затем аккуратно омыл лицо, окончательно убирая с него последние следы засохшей крови, и замер, разглядывая мокрые пряди спутанных волос. Еще не так давно бывшие иссиня-черного цвета, а теперь почти сливающиеся с полированным серебром купели… Легонько ударив рукой по своему отражению, царевич довольно улыбнулся, затем сложил ладошки ковшиком и зачерпнул воды.

– Батюшка.

Осторожно приложившись, великий князь сделал несколько мелких глотков. Влага была вкусна, как самое изысканное вино, согревала и одновременно была прохладна, растекаясь по жилам легким морозным огнем, смывая все тревоги и печали. Удивленно выдохнув, порозовевший Иоанн Васильевич глянул в купель и задумчиво пробормотал:

– Вот она какая, живая вода?

– Владыко.

Митрополит Московский и всея Руси, незаметно вставший позади отца и сына, чуть помедлил, разглядывая заметно посвежевшего великого государя, а затем тоже испил из детских рук. Выпрямился, на глазах начиная розоветь, глубоко вздохнул и несколько раз перекрестился на храмовый алтарь, – а отрок, выждав некоторое время, под его взглядом провел рукой над массивной серебряной чашей. Небрежно, но ОЧЕНЬ характерно.

– Сынок, поведай-ка нам с архипастырем, что с тобой приключилось.

Десятилетний отрок послушно кивнул, открыл было рот и… Опять закрыл, повернув голову на гулкий шепот со стороны охраны:

– Не велено!..

И десятник постельничих сторожей, буквально загривком ощутивший на себе тяжелый царский взгляд, и князь Курбский, напиравший на него с целью проскользнуть поближе к своему господину, как-то резко растеряли свой задор. А потом и вовсе подались в стороны, пропуская великого государя с наследником: владетель царства Московского весьма кстати вспомнил о любопытной толпе снаружи собора, а также о том, что толпа эта имеет свойство увеличиваться. Нет уж, в Теремном дворце как-то оно спокойнее будет, да и важные разговоры там вести заметно сподручнее.

– Расступись! А ну, дорогу!..

Увеличилась не только толпа зевак, но и стража, так что до государевых покоев отец и сын добрались без малейших помех и задержки. Рыкнув стоящим у дверей рындам, чтобы никого не допускали (кроме отца Макария, разумеется), царь развернулся, отошел от двери и опять превратился в любящего родителя.

– Так что с тобой случилось, сыно?

– Я теперь знаю, как скинуть проклятия со всей семьи!

– Тшш!.. О таком тихо надо говорить, сынок.

Прижавшись боком к отцу, его наследник послушно убавил голос:

– С себя и Ваньки уже снял, с Дуньки и Федьки тоже сниму. И с тебя, батюшка, – только не сразу. Сказано было мне, что, если исполню все зароки свои, род наш будет править еще тысячу лет, а государство прирастет многими землями.

Сжав кулаки так, что пальцы побелели от глубоко впившихся в кожу перстней, московский государь очень тихо поинтересовался:

– И сколько еще православных душ надобно для этого спасти?

– Сто тысяч, батюшка.

Иоанну Васильевичу поначалу показалось, что он ослышался. Затем – что он чего-то там недопонял.

– Сколько?!

– Сто тыщ. А кроме того…

Мальчик еще больше приглушил голос и что-то жарко зашептал в отцовское ухо – уж так-то точно никто не подслушает.

– Дело лекарское? Так. Ага. Это верно, иной в самой лютой сече выживет, а вот потом, от ран да иной нужи… Постой-постой. В каждом городе по лечебной избе? Да на то никакой казны не хватит!..

Долгие мгновения тихого шепота, и великий государь сам отстранил от себя первенца, недоверчиво всматриваясь в его усталое лицо:

– Не путаешь? Серебро и россыпное золото? В ханстве Сибирском да за Каменным Поясом?[116]Хм!.. И много ли того добра?

Видя, как усердно кивает сын, царь не на шутку озадачился. От таких новостей голова не то что кругом шла – вообще отказывалась думать.

– И доброе железо. И каменья самоцветные. А еще мрамор, соль и медь.

С силой потерев лицо и не заметив, как одно кольцо оставило на щеке царапину, Иоанн Васильевич подвел итог:

– Буду думать.

Тряхнул головой, прогоняя лишние (пока) мысли, и для собственного успокоения поинтересовался:

– Так ты из-за этого? Ну, в храме пять ден?..

Видя, как с губ сына разом пропала улыбка, хозяин покоев (да и дворца с государством тоже) насторожился.

– Что? Я не расслышал, Митя.

– Это была плата, отец. Узнав столь многое, я обрадовался. Чуть темного с Федьки скинул – так он сразу ожил, играть стал. А потом я возгордился, пожелав узнать, как мне быстрее все мои зароки исполнить.

В покои, едва слышно скрипнув дверью, ступил митрополит Макарий, приотставший, дабы распорядиться о судьбе живительной воды. Дело новое и необычное, за таким лучше самому доглядеть, потому как даже стража и та примеривалась отхлебнуть глоток-другой.

– Батюшка?

Ласково прижав к себе сына, царь быстро ему что-то шепнул, пытливо заглянув в глаза.

– Ты продолжай, Мить, от архипастыря у нас тайн нету.

Двое мужчин, зрелый и пожилой, с одинаковым вниманием уставились на десятилетнего отрока, а тот, прикрыв веки, стал говорить страшные вещи:

– В год семь тысяч семьдесят девятый от Сотворения мира, в мае месяце, придет на Русь в силах тяжких хан крымский Девлет-Гирей. Предатели укажут ему дорогу, войско же русское по уговору с ханом отвлечет своими отрядами Жигимонт Август – и предадут огню нечестивые басурмане посады московские и Земляной да Китай-город, разорят все окрест, захватив полон доселе невиданный – многие тысячи христиан. Но не меньше их сгинет и в великом пожарище.

Открыв почерневшие глаза и поймав отцовский взор, Митя очень четко произнес:

– Восемьдесят тысяч православных душ.

Увидев явное понимание столь отчетливого намека, он опять сомкнул веки, откинув голову немного назад.

– За два года до того, в месяце сентябре, подойдет к стенам Астрахани войско магометанское. Двадцать тысяч воинов султана османского и втрое от того числа нукеров хана крымского.

Митрополит и царь, не сговариваясь, дружно перекрестились, причем Иоанн Васильевич еще и потемнел лицом.

– В том же году паписты[117], предчувствуя скорый конец жизни Жигимонта Августа и боясь, что со смертью последнего из династии Ягеллонов[118]литвины отшатнутся от Польши, устроят подписание новой унии[119]на великом сейме в городе Люблине. По ней Великое княжество Литовское и королевство Польское навсегда сольются в новую державу, рекомую Речью Посполитой, а король станет выборным. На ее землях паписты будут рушить храмы наши, запрещать службы церковные, всячески утеснять священников и люд православный, а также усердно насаждать веру папежную и язык польский.