Тени Богов. Искупление - Сергей Малицкий

Что это значило? Загадку, на которые были горазды ярмарочные зазывалы во всех столицах Берканы? Издевку, подстроенную Коронзоном? Ловушку, подготовленную для него, Хопера, высшими умбра? Зачем он им сдался? Да и Коронзону он точно не был нужен. Или вспыхнувшую на стене ратуши надпись следовало понимать напрямую? Как предупреждение, что некто спящий просыпается? Как указание, что ему необходимо следовать за собственной болью? Как настоятельный совет, что его спасение зависит от спасения кого-то его собственными усилиями? Кто он – этот всесильный советчик? Может ли так оказаться, что он в сговоре с Коронзоном, которому зачем-то сдался тот же самый человек, что был нужен и Хоперу? Или с принцем, отправившим его, Хопера, на поиски собственного сына и на поимку все того же капитана Бренина? Зачем тогда в эту историю был приплетен Эйк, которому якобы привиделась все та же загадочная красавица? Красавица или старуха? Чье видение важнее – Трига или Эйка? Что значит – следовать за болью? Ведь если он за ней будет следовать, точно разобьет голову, свалившись с обрыва. Или, чего доброго, заснет вечным сном, закинувшись сонной травой. Нет, бежать нужно от этой боли, бежать… И кого он должен спасти, чтобы спастись самому? И будет ли это спасение равно избавлению его от боли? И кто, демон его разбери, просыпается? И почему ценой розыгрыша становится жизнь Хопера?

С этими мыслями Хопер незаметно для самого себя оказался в Змеином урочище, где под охраной дружины, собранной из ветеранов и безусых юнцов, мастеровые из Альбиуса ладили вокруг менгира бревенчатый острог. Хопер смотрел на пламенеющий на каменной грани знак врат и думал о том, как было бы прекрасно подойти к менгиру, прижаться к нему и разом окончить все страдания. Пропади пропадом и этот Торн Бренин с его дочерью, и йеранский принц, и принц Триг, и Коронзон, и Эйк с Мушомом, сама жатва и даже далекая Амма заодно. Что она сказала? Не поднимайся высоко? Что-то стрясется с рукой и сердцем? Что-то черное? Невыносимая боль? А яснее она не могла выразиться? И семьсот два года назад – яснее она не могла выразиться? Не закатывать скандал, не бить посуду, а сказать – сдохнешь ты вместе со своими друзьями в Хмельной пади. Только вот он тогда не сдох. А теперь очень хочет сдохнуть. Смотрит на напрасные труды альбиусцев и хочет сдохнуть. Ведь из прошлых жатв известно, что отмеченный знаком менгир уже не интересует энсов. Он уже словно помещен в ножны и запечатан неразрывной печатью…

Ни мастерам, ни стражникам Хопер ничего не сказал. Когда он подошел к свежей могиле, Эйк приблизился и коснулся его плеча:

– Почти все тела так и остались здесь. Могилу вскрывали дважды. Когда мы искали принца Хо, и когда опакумский воевода проезжал здесь с одалской дружиной. Он забрал тело своей дочери, жены Торна Бренина – Лики. Говорят, когда развернули ковер, в котором Торн ее похоронил, она была как живая. Послушай меня, приятель. Я понимаю, ты проявил себя в Альбиусе. Можно сказать, что проклятье снял с города. Но ты не воин. Тут в округе эти воины в масках… как их… энсы, вырезали всех. Торн, судя по всему, справился с их небольшим дозором. А вот прочие куда-то ушли. Не думаешь, что маловато нас для погони за Торном? Еще бы с десяток воинов не помешало!

– Каких воинов? – не понял Хопер, словно вынырнул из черного омута.

– Мало нас, говорю, – понизил голос Эйк. – Мало! Поганые в округе!

– Нет, – мотнул головой Хопер. – И времени нет, и нужды. Справимся.

– Ну-ну, свитками будешь отбиваться? – раздраженно сплюнул Эйк и пошел к коновязи.

Хопер поймал мрачный взгляд Стайна, в который раз ощупал свою почерневшую руку, погладил сам себя этой самой рукой по щеке, приложил черную кисть к сердцу и только после этого отправился к ожидавшим его спутникам. Даже сквозь боль что-то менялось в нем самом, менялось каждую секунду, менялось непоправимо, но для того, чтобы оценить эти изменения, следовало понять, что с ним произошло на альбиусской ратуше, и почему это произошло именно с ним? Почему именно он – Хопер – избран неведомым колдуном для этой странной игры? Или больше и выбрать было некого? Не потому ли Раск бросился прочь, что почувствовал опасность подвоха? А если бы он сам не прибыл в Альбиус? Если бы не успел, не добрался, да хотя бы даже не наткнулся на Амму и не узнал о начале жатвы? Так бы и бил колокол над Альбиусом, отзываясь звоном колоколов над всей Берканой? Что это было – случайность или тонкий умысел? Или нужен был именно умбра, пусть даже из беглецов? Что в нем есть особенного кроме того, что семьсот два года назад благодаря случайности он остался жив? Или это и было главное причиной? Да полно, так можно додуматься до того, что и подстрелили его тогда в Хмельной пади лишь по одной причине, чтобы подставить под это проклятье на башне альбиусской ратуши! Никто не прорицает и не предвидит на такой срок. Никто не строит столь далеко идущие планы. Как же все это свести одно с другим, оставаясь при этом в незыблемом убеждении, что случайностей не бывает?

В следующий раз Хопер вынырнул из раздумий и боли уже у йеранской башни, возле которой тоже чернела земля на свежей могиле и стоял хмурый йеранский дозор, с которым Эйк переговорил накоротко и махнул рукой Хоперу, мол, надо уходить на север, следы Торна или кого-то вроде него были замечены чуть ближе к руинам акведука. Нет, мотнул головой Хопер, показывая на Берканский тракт, мол, пойдем точно на запад. «Какого демона? – возмутился Эйк. – Как раз на Берканском тракте были отмечены следы энсов, ты в самое пекло хочешь забраться?» «Нет, – упорствовал Хопер, – но уж поверь мне, нам нужно точно на запад».

Он и сам не мог объяснить, что заставило его повернуть на Берканский тракт. Может быть, ему показалось, что именно на западе его боль станет меньше. Или не хотел следовать предложению Эйка только потому, что оно исходило от Эйка. Точно так же, как и не смог бы объяснить, почему в испуганной, запертой на все двери и ставни деревеньке Берканке повернул на север и двинулся по Урсусскому тракту. Такое с ним иногда случалось, погрузившись в свои мысли, он давал волю лошади и порой иногда обнаруживал себя или у лесного родника с вкусной водой или на лугу с сочной травой. Но в этот раз лошадь словно следовала его скрытым желаниям.

Понемногу, особенно когда ему удалось слегка отдалить боль, и она стала напоминать грузного и неприятного седока за спиной, он начал понимать собственные ощущения. Верно, точно так же могла бы себя чувствовать нижняя чашка песочных часов, принимая песчинкой за песчинкой ускользающее из верхней чашки время. Только вместо песчинок в него падала безысходная тоска. Та воронка, которую он разглядел над альбиусской ратушей, теперь зияла над ним самим. Или, если быть точнее, над его рукой и над его болью, которая прирастала с каждой крупицей времени. Поняв это, он даже попытался спрятать руку под одежду, набросить на нее отводящий наговор, намотать на кисть нехитрые амулеты, но с таким же успехом он мог бы противостоять снежной лавине. Но самым страшным было не это, и даже не сила проклятья, справиться с которым он не мог. Самым страшным было то, что независимо от сковавшей его тело боли, это проклятие тоже росло. Оно питалось от затянувшей небо беды, и если и служило для этого неба защитой, если и оттягивало что-то еще более страшное, то делало это за счет любопытного умбра, который сунул свой нос туда, куда не следовало, и именно этим подписал себе смертный приговор. И поняв это, Хопер вдруг расхохотался, заставив обернуться на него удивленных спутников. Так вот ради чего его многолетние метания между древними храмами. Вот ради чего он остался жив. Лишь затем, чтобы подняться на альбиусскую ратушу и обменять собственную руку на длящуюся пытку и на тишину в ушах, которая так похожа на тишину смерти. Только одно неясно, отчего неизвестный колдун решил, что он, Хопер, даже не так, он – Бланс – будет играть в его игру? А что если бросить это тело и вновь, как когда-то, опьянеть от свободы?