Последний князь удела. "Рядом с троном – рядом со смертью" - Дмитрий Дюков

— Да известно, что сродственники его прославляют — татебное дело какое лихое аль прямой разбой. У нас за таковое путь един — на плаху. Токмо ежель на войну его спровадить, там сии уменья надобны, — выдал авторитетное заключение Бакшеев.

Следующим, кто искренне меня порадовал, оказался приставленный ко мне учитель Семён Головин. Он написал вполне неплохой учебник азов арифметики, с правилами перевода славянских цифр в новоначертанные арабские, с довольно остроумными задачками, сочинёнными коллективными усилиями его и учеников. Помимо занятий математикой, подьячий Посольского приказа учил меня латыни, которую знал, так же как и польский язык. Азы словесности Древнего Рима мне когда-то преподавали в глубине неизвестно в какую сторону текущих веков. Поэтому навык владения этим мёртвым языком постепенно закреплялся, а от изучения польского я уклонился. В старогреческом должен был наставлять архимандрит Феодорит, но, к счастью, он сам его знал весьма некрепко.

К пожилому настоятелю Воскресенского монастыря пришла двойная радость: ему удалось уговорить принять святое крещение Габсамита да не особо сопротивлявшегося Гушчепсе. Строго говоря, черкес являлся и так в некоторой мере христианином, но отец Феодорит настаивал на необходимости проведения обряда, дабы точно не вышло оплошки.

Таинство совершили за день до праздника Введения, перешедший в веру матери татарчонок получил христианское имя Иосиф, или в русском произношении Осип, горец же стал Григорием, видимо, за особенности своего настороженного характера. По принятии истинной, в глазах окружающих, веры новокрещенов одарили подарками. Гушчепсе, которого, несмотря на крещение, продолжали именовать как и прежде, по его происхождению поверстали в десятню и пожаловали землёй на Заволжской стороне. От поместья, правда, не вышло никакого толка, поскольку располагалось оно на безлюдной местности, в давно оставленном обитателями сельце-пустоши.

Ходил монах кругами и вокруг последнего иноверца поблизости — Байкильде. Он пел соловьем, рассказывая, какие неимоверные награды сулит ему согласие на смену веры. Царь Фёдор Иванович должен был настолько восхититься подобным поступком, что обязательно наделил бы крещёного сына мурзы неизмеримыми пашнями и угодьями, да пожаловал бы немалый чин, может, и стольничий.

Мурзёнок вероотступничать совершенно не собирался. Напустив на себя максимально гордый вид, он ответил священнику длинной отповедью по-татарски.

Вкратце перевёл её нам его сводный брат:

— Молвит, как хан его Кази-Гирей, будет, сколько Аллах даст, сидеть в узилище, а потом сбежит, как оказия приключится. От бесерменства же не отступится за всё золото мира.

— Значит, с царя крымского пример себе берёт? — узнать, что и этому правителю довелось побывать в плену, стало для меня открытием.

— Солтану кызылбашскому[93]в полон Бора-Гирей угодил, семь лет в зиндане томился, соблазняли его землями и наградами за службу и принятие веры персидской, но он готов был умереть, а не поддаться, — посвятил меня в перипетии ханской судьбы Габсамит.

Байкильде нараспев продекламировал какой-то татарский стих.

— Словами крымского царя отвечает, — сообщил его младший брат. — Лучше годы безысходно провести в темнице, чем ковром под ноги шаху расстелиться.

— Складно сочиняет, а песни часом не пишет ваш славный государь? — чего-чего, а поэтических наклонностей от хозяина разбойничьего государства я не ожидал.

— Газели о любви творит, а также музыку для разных инструментов, — перечислил увлечения своего бывшего правителя Габсамит.

— Ну и ну, — только и удалось мне вымолвить.

Похоже, с этим поэтом — правителем государства работорговцев ухо следовало держать востро. Любой крымский хан серьёзный противник, а талантливый — опасен вдвойне.

Через два дня после двунадесятого праздника Введения в город прибыл гонец с очередным посланием от боярина Годунова. Этот свиток заставил меня снова вспомнить о незаурядном правителе Крымского улуса. В письме царский слуга, конюший и прочая, и прочая, интересовался — не ошибся ли я с предположением о приходе татар весной. Ведь прибыл из Бахчисарая русский посол, привёз грамоту от Кази-Гирея, в которой тот обещался жить в дружбе, пределов Руси не тревожить. Написано сие послание было в чрезмерно обходительном, даже скорее уничижительном по отношению к автору тоне. В Москве уже праздновали победу над южным соседом, и мне для ознакомления передали список с дипломатического письма хана.

Собранный экспертный совет из новокрещёного татарчонка Осипа и уездного окладчика Афанасия сей документ только что на зуб не пробовал.

— Шутейно, мню, в Бахчисарае сие писано, — выдал своё заключение Габсамит. — Видать, лишка вина Гази-Гирей хлебнул и сочинил эдакое. Уж больно несерьёзно он тут себя именует да через меру царя всея Руси возвеличивает.

— Надсмехается, значит, пёс над государем нашим, — зло проговорил Бакшеев. — Нет, не дурак волоститель татарский с пьяных дум поносную лжу измышлять. Другое тут: очи застить желает, в спокойствии уверить. Токмо для чего? По Великому посту казаки в поле за языками ездят, те всю истину откроют.

— Должен тут найтись смысл, хитрость тут какая-то замышляется, — намерений Бора-Гирея я не понимал.

— Значится, к Пасхе языки на Москве будут, там их расспросят накрепко, полки на Оку выйдут, — прикидывал противодействие планам вероятного противника Афанасий.

— От получения точных известий сколько времени нужно войско собрать и на Заокские земли двинуть? — Скорость выдвижения русских сотен влияла на многое.

— К середине мая за Окой соберутся, а за реку пойдут, как припасы сберут, ранее июня выйдет токмо ежели загодя запастись, — рассчитал сроки подхода московского войска опытный рязанец.

— Значит, крымцы раньше будут, по самой первой траве, — попробовал я примерить на себя роль их главнокомандующего. — Ты бы в какое место пограничья ударил, будь калгой,[94]к примеру?

— Упаси Господь, — перекрестился бывший порубежник, без охоты примеряющий на себя такую личину. — Я б часть орды к Туле повёл, чтоб грозилась через Оку к Москве прыгнуть, тем бы христианские полки и остановил бы. А прочие в загон на северские, рязанские да мещёрские земли. — Потом Бакшеев немного подумал и добавил: — Нет, на северские, под Чернигов я б войско не слал, там для береженья от литвинов изрядно русских воев, крепкий отпор могут дать. Хану же не ратное дело нужно, а добычи взять поболее. Поминки в Бахчисарай седьмой год не плачены, биев царю Крымскому жаловать нечем, а карачеи как на белую ханскую кошму подняли его, так и скинуть могут. Так что за животами[95]он орду пошлёт, не за славой.