Мы из Бреста. Ликвидация - Вячеслав Сизов

Завскладом, предупрежденный Козодаевым, сверившись со своими записями, лично нашел мешок с моими вещами. В мешке оказался лишь мой рюкзак и планшет. Все обмундирование, залитое кровью, валенки, пробитые осколками мины, пришли в негодность. Естественно, формы штурмовых подразделений на складе не оказалось, поэтому старшина предложил получить общеармейское. Согласился, а куда деваться? Не ехать же в подштанниках! Доберусь к себе – поменяю. Вскоре передо мной были выложены продпаек на трое суток, новое нижнее белье и полный комплект формы старшего комсостава. Слава богу, что китель и шинель были с полевыми петлицами, а то бы замучился перешивать. Сапоги оказались слегка поношенными, ну да ничего, мне бы только до дома добраться. Главное, что все было по размеру и сидело на мне как родное. Из металлического шкафа старшина выдал мне портупею, кобуру с пистолетом и две пачки патронов к нему. Пистолет оказался тем, что был записан в удостоверении (спасибо, что сохранили). Так как после меня на получение вещей больше никого не было, то старшина предложил привести форму в порядок, вставив в петлицы шпалы. Пока он это делал, я, быстро сменив нижнее белье, решил разобрать свой рюкзак. В нем среди теплых вещей сохранились глушитель и две запасные обоймы с патронами к пистолету. Было даже странно, что рюкзак на складе не досматривали. Ох, что-то мне в это не верится! Тот же Козодаев должен был этим озаботиться, раз я был у него в подозрении. Может, просто не нашли? Они ведь были завернуты в портянки и спрятаны среди вещей. Чего я себя обманываю? Как там Станиславский говаривал – «Не верю!», и точка. Видно, после моей проверки решили оставить все как есть. Среди вещей сохранилась пара банок мясных консервов. И даже жестяная коробочка из-под леденцов «Монпансье», перетянутая резинкой, присутствовала. Только вот почему-то она оказалась тяжелее, чем я считал. Открыв ее, обнаружил дубликат своей «звездочки» и свернутую пополам стопку червонцев. Кто-то из парней, пока я валялся без сознания, снял «звездочку» с куртки и сохранил, спрятав в коробочку. Кроме «звездочки», я из наград ничего не носил, хоть и было это грубым нарушением здешних обычаев. Ношение планок и орденских лент тут еще не было принято. Тем не менее я считал, что поступаю правильно, особенно в условиях нахождения в тылу врага. Во-первых, чтобы не потерять, а во-вторых, зачем лишний раз их тереть об грубое сукно формы. Так что все свои награды, улетая в Минск, я оставил в штабном сейфе на подмосковной базе. Видя в моих руках медаль, старшина стал активнее действовать шилом и плоскогубцами. Среди вещей сохранилась и фляжка с трофейным коньяком. Когда форма была готова, мы со старшиной и его помощницами выпили по чуть-чуть из фляжки за мое здоровье, закусив банкой тушенки из запасов завсклада.

Дальше мой путь лежал к Козодаеву. Он выдал мне удостоверение и билет на поезд. Остальные документы я должен был получить в строевой. Оставив у него в кабинете все свои вещи, я направился туда. Слава богу, что идти по коридору было мимо всего пары кабинетов, а то встречные все глаза проели, рассматривая на моей груди «звездочку», ну и меня как приложение к ней.

Бумаги уже были готовы. От меня требовалось только расписаться в паре мест, проверить правильность заполнения документов и попрощаться с симпатичными девушками в военной форме, сидящими здесь. Предписание мне почему-то выписали не в отдел кадров наркомата (куда, по идее, я должен был прибыть за назначением), а во 2-ю мотострелковую дивизию Особого назначения. Самая строгая на вид из девушек пояснила, что таково указание руководства – направлять военнослужащих к месту последнего прохождения службы. Раз мой батальон числится в составе этой дивизии, то вот вам, товарищ старший лейтенант ГБ, предписание прибыть туда, а уже они скажут, куда вам дальше убывать. С остальным проблем не было. Тепло попрощавшись с девушками, я уже собирался идти к Козодаеву за вещами, но вспомнил, что не попрощался с парнями в палате. За месяц, что мы тут провалялись, успели и сдружиться, и поругаться, и сопереживать тем, кому было совсем хреново, и порадоваться тому, что соседи смогли выкарабкаться с того света. Поэтому не попрощаться было нельзя. Не поймут!

Подняться по широкой лестнице два этажа не составило труда. Мое появление в палате вызвало переполох. Все привыкли, что с ними в одной палате лежал обычный армейский старлей в застиранном нижнем белье, такой же, как все, периодически зануда и заумник, но в принципе неплохой парень, которого сегодня выписали. А тут заходит в новеньком обмундировании тот же «старлей», но уже в звании майора, к тому же со звездой Героя Советского Союза на груди. От этого народ был в легкой панике и шоке. Некоторые даже наезжать за неудачную шутку хотели, да вовремя одумались. Первым все понял старший политрук:

– Ну ты, Вовка, даешь! Пограничник, мать твою! Мы тут соловьями разливались о своих подвигах и наградах, а у него своих подвигов как грязи! Чего раньше-то молчал и всем голову морочил?! Ладно, не отвечай, и так понятно, – сказал Иван Тимофеевич, рассматривая меня. – Давно получил? За что?

– Осенью. Особо рассказывать нечего. Воевал, как все, – ответил я, давая остальным парням рассмотреть и потрогать руками медаль.

– Понятно все с тобой, партизан. Куда теперь?

– Пока к себе, а дальше как скажут.

– Номера наших полевых почт у тебя есть. Так что спишемся. Ты, парень, на нас не обижайся и не забывай, плохим словом не вспоминай, глядишь, где еще встретимся. Мир-то имеет форму чемодана, на каком-нибудь из его углов обязательно встретимся.

– Спасибо на добром слове, домашний адрес и номер полевой почты у вас есть. Так что, будет возможность, пишите. Буду рад получить от вас весточку.

Долго пообщаться нам не дали. Санитарка разогнала, готовя мою бывшую кровать к приему очередного раненого и заодно поругавшись на меня за хождение в сапогах по палате. Тем не менее парни, что были на ногах, проводили меня до первого этажа. Дальше их дневальный не пустил.

У меня оставалось еще одно дело, которое обязательно нужно было сделать, – попрощаться с Ирой. О том, что меня выписали, я ей успел сказать сразу после комиссии. По дороге на склад и обратно я заходил к ней в санитарскую, но мне сказали, что она на операции. Время ускоренными темпами приближалось к вечеру, на улице ветер весело гонял снежинки и качал макушки деревьев. Хоть меня никто и не гнал, но надо было покидать гостеприимные стены госпиталя. Пока я отсутствовал, Дима решил вопрос насчет ужина, накрытого у него в кабинете. Ничего излишнего на столе не было – картофельное пюре, немного серой квашеной капусты, два тонких кусочка хлеба, чайник и по два кусочка сахара на брата. От полученных мной в госпитале запасов продовольствия Козодаев категорически отказался. В качестве доппайка пошли моя фляжка с коньячком и маленький кусочек домашнего сала из запасов сержанта. Ужин прошел в дружеской обстановке. Сержант ГБ попросил походатайствовать насчет перевода его в войска, а лучше всего забрать к себе в часть на любую должность. Парень он неплохой, мне такие в батальоне очень даже требуются. Пообещал. На всякий случай написал короткое письмо Ирине и попросил Козодаева передать ей. Особого желания сидеть на вокзале и ждать поезд, конечно, у меня не было, но и не хотелось злоупотреблять сидением в чужом кабинете. Мало ли какие дела у парня на сегодняшний вечер запланированы (видел я тут недавно его планы – невысокую, фигуристую, конопатую и очень симпатичную медсестру из терапии), а я ему их срываю. Поэтому мы стали прощаться. Дима предложил меня проводить, но я отказался. Что я, дорогу сам не найду? Или не в этом городе родился? Не затягивая прощания, перепоясавшись портупеей и подхватив рюкзак, я пошел к выходу на улицу, оставив сержанта одного.