Мы из Бреста. Ликвидация - Вячеслав Сизов

Когда подошла моя очередь, надо мной склонилось очень привлекательное, симпатичное и молодое женское лицо. Оно мне показалось знакомым, во всяком случае, ранее виденным. Девушка тоже внимательно на меня посмотрела, затем вынула из кармана куртки листок и, развернув его, вчиталась в написанное. Затем, еще раз вглядываясь в меня, сказала:

– Здравствуйте, Володя! Вы меня узнаете? Мы с вами встречались до войны, вы мне еще письма и фотопленки присылали. Вы говорить можете?

То-то мне лицо девушки показалось знакомым. Я вспомнил свой первый день появления в этом мире и это лицо, эти красивые глаза и голос. Это была Ира, та самая девушка, с которой мы купались в Цне, а затем вместе шли на вокзал.

– Да.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально! Где я? То, что в госпитале, я уже понял, а вы-то как тут оказались?

– Вы в Тамбове, в эвакогоспитале. Я здесь служу. Вас к нам недавно доставили. Вы все время были без сознания. Из-за того, что к нам сегодня доставили много раненых, с вами еще не занимались. Согласно карточке эвакопункта, у вас множественные осколочные ранения правой части тела, сквозное пулевое ранение правого плеча. Первичную обработку ран вам там сделали. Сейчас я скажу, что вы пришли в себя, и хирург вас осмотрит. Еще немного потерпите?

– Обязательно, – ответил я.

Не прощаясь, Ира положила на меня белый квадратик и карточку с диагнозом, выпрямилась и перешла к другому раненому, оставив меня в одиночестве «наслаждаться» стонами, матюками, запахами лекарств, испражнений и горелого мяса.

Минут через десять за мной пришли с носилками двое дюжих санитаров, легко подняв мое тело, понесли его из зала. Следом старушка несла мой полушубок и ранец. Несли меня длинным, высоким, широким коридором, заполненным десятками сидящих на чем только можно раненых. Насколько я помнил, в городе на базе учебных заведений была развернута куча госпиталей. Почти во всех них я бывал, но сейчас никак не удавалось опознать, где я конкретно нахожусь. Зачем мне это надо было, я так и не понял. Мои размышления прервались около широкой лестницы на второй этаж. Здесь, в закутке, наша процессия остановилась около ряда столов. За одним из столов с амбарными книгами сидело несколько человек – молоденький лейтенант, такая же молоденькая девушка в белом халате и пожилая медсестра в резиновых перчатках. Тут же у широкого окна с приоткрытой форточкой с самокрутками в руках разместилось несколько санитаров и два пожилых бойца в клеенчатых фартуках и резиновых перчатках. В одном из углов лежала большая куча опломбированных мешков.

Санитары положили меня на один из столов, рядышком старушка положила и мои вещи. Один из бойцов их поднял и стал осматривать карманы, выкладывая найденное в них на стол перед лейтенантом, а тот делал записи в журнале. Пожилая медсестра, взяв мои документы, в том числе удостоверение и квадратик, что-то стала диктовать молоденькой. Второй боец стал меня раздевать. Снял валенки, а затем ножницами быстро и ловко срезал с меня всю одежду, оставив голого и в бинтах. Все это проходило быстро и слаженно, словно на конвейере. Боец, что меня раздевал, подошел к лейтенанту и что-то ему прошептал, показывая мои вещи. Тот быстро на меня посмотрел, хмыкнул и вновь уставился на выкладываемые вещи. Меня накрыли простыней и понесли дальше по коридору. Все это без слов, без вопросов ко мне, словно меня и не было.

Принесли в комнату, где мокрой тряпкой с физраствором обмыли и вновь понесли дальше. Следующая остановка была в операционной. Тут положили на клеенку, а она вся ледяная и влажная! Чуть не замерз! Хирургом оказалась пожилая женщина, одетая в белый халат и клеенчатый фартук. Лицо ее было скрыто марлевой повязкой, только одни глаза светились от света электрических ламп. Медсестра связала мне руки под операционным столом, наложила эфирную маску на лицо и стала снимать бинты.

– Ну, что тут у нас? – сказала врач и начала копаться в ране. – А что на вас надето было, когда ранило?

– Полушубок, куртка х/б, свитер, тельняшка, исподнее, – перечислил я.

– Больно будет – орите, у нас тут все так делают, можете даже матом ругаться, мы привыкшие, – на удивление нежным и грудным голосом продолжила она. – За день чего только не наслушаешься от вашего брата вместо благодарности.

Эфир на меня практически не действовал, так, совсем чуток. Хоть я и сдерживался, но все равно было больно, да еще как! Пару раз не выдержал, дал волю чувствам. Уж очень чувствительно врач по ране в районе грудной клетки прошлась. Вроде после мата даже полегчало и отпустило. Слышу металлический звон, это хирург в таз осколки мины бросает. Звон от их падения, как от колокольчиков: дзинь-динь, а заодно с ними и другой звук раздавался: шмяк-бряк – от кусочков одежды, занесенных осколками.

Сколько она со мной возилась, не знаю. Счет времени на десятом осколке потерял. Потом она раной на плече занялась, очистив ее, сделала мне гипсовую рубашку с дырой, там, где рана. Дальше я провалился в темноту…