Брошенные машины - Джефф Нун

* * *

Теперь лампа стояла на дальнем конце стола. Девочка сидела в круге бледного, затенённого света, а рядом с ней, на кровати, лежала раскрытая шахматная доска.

— Что, не спится? — спросила я.

— Просто не хочется спать.

— А я поспала.

— Да, — сказала она. — Ты стонала во сне.

— Мне снился сон.

— Сон?

— Ага.

Я села на кровати, спустила ноги на пол. Я снова заснула в одежде. Только ботинки сняла и все. И сейчас одной ноге было холодно. Ну да. Я же была только в одном носке.

— Сон…

Я встала с кровати и открыла свою сумку, чтобы взять новую пару носков. Последнюю пару.

— А что тебе снилось?

— Не знаю. Не помню.

Мне давно ничего не снилось, с самого начала эпидемии. Я имею в виду настоящие сны. Шум проникал тебе в голову, в спящий мозг, и сны были как телевизор с миллионом каналов, которые ты смотришь все одновременно. Это было болезненно и опасно, и вечерняя доза «Просвета» как-то сдерживала этот натиск, ослабляла напор, так что в сознание пробивались лишь проблески сбивчивых образов. Проблески. Внезапное дуновение тепла от невидимого предмета. Вспышка тусклого света, тихий вскрик — вот и всё, что ты помнишь при пробуждении. Может быть, прикосновение к мягкому меху или к колючим шипам. Вот и все. Люди больше не видели снов, настоящих снов, но сегодня мне снился сон.

— С тобой все в порядке?

— Не знаю.

— А то вид у тебя…

— Какой?

— Марлин, ты сядь.

И я села. Села на кровать, чтобы переодеть носки. Всё попадало на пол: книжки, одежда, весь мусор, кусочки, обрывки, фрагменты нашего путешествия. Зачем это все нужно? И к чему это всё приведёт? Я растёрла руками лицо. Сон был где-то здесь. Он никуда не исчез. Чёрная комната, и вода, и…

Я схватила свою тетрадку, но сон ускользал, не давался.

— А тебе снятся сны? — спросила я.

— Конечно. Каждую ночь.

— Каждую ночь?

— Марлин, со мной все по-другому.

— Сколько времени?

Тапело взглянула на часы.

— Третий час.

— Хорошо.

Рука наткнулась на что-то твёрдое среди смятых простыней. Тюбик помады. Воспоминания.

— Вчера на меня что-то нашло. У автосервиса.

— Да, я знаю.

— Я словно выпала из реальности. Я потерялась.

— Беверли очень расстроилась.

— Правда?

— Ага.

— А ты? — спросила я.

— Что?

— Тапело, ты расстроилась, когда я потерялась?

— Я не знаю, — сказала она и добавила, помолчав: — Может быть, тебе надо было идти до конца. Когда ты сбежала. Может быть, тебе надо было уйти.

— Может быть.

Я смотрела на стену. На прямоугольник чистых обоев. Раньше там было зеркало, и Хендерсон его сняла. Но призрак зеркала так и остался.

— Я не сбежала. Я потерялась.

Я посмотрела на противоположную стену. Хендерсон перевесила зеркало туда. Лицевой стороной к стене. Так, чтобы оно закрывало дырку, которую я там нашла. Я подумала о двух зеркалах, повёрнутых друг к другу — с той стороны и с этой, в нашем номере и в соседнем. Я подумала о зеркалах, что смотрят сейчас друг на друга через дырку в стене. Я представила себе два глаза. Они по-прежнему там, с двух сторон. Глядят друг на друга, их отражения множатся, уходя в бесконечность на коротеньком расстоянии между двумя зеркалами. Очень ясная картинка в сознании. А потом, пока я смотрела на это зеркало, сон всё-таки вспомнился. Некоторые куски. Я придвинулась ближе к свету, чтобы все записать.

— Хочешь, сыграем? — спросила Тапело.

— Я работаю.

— Сейчас, пока ещё действует эта инъекция, ты, наверное, сможешь сыграть. В смысле, нормально сыграть. Может быть, ты даже выиграешь.

— Слушай, дай мне поработать, пожалуйста.

— Ладно. Как скажешь.

— Ага.

— Кто такая Анджела?

— А?

— Анджела. Ты разговаривала во сне. Называла её по имени.

— А что я ещё говорила?

— Ничего. Только имя.

— Анджела…

— Это твоя дочка? Павлин говорил, что у тебя была дочка.

— Дай мне поработать.

Это было действительно хорошо: писать. Потому что это была работа. Работа, которую я знаю и делаю очень неплохо или делала раньше, но сейчас у меня снова все получается.

— Я знаю лишь одного человека, у которого я не могу выиграть в шахматы, — сказала Тапело. — Это я сама. Ты себе представляешь, что это такое?

— Нет, не представляю.

— Это грустно, на самом деле. Да, именно так. Очень грустно.

Я подняла глаза. Девочка листала книжку. Ту, которую я украла. «Алису в Зазеркалье».

— Может, ты ещё встретишь кого-нибудь.

— Что? — Тапело взглянула на меня.

— Ну, не знаю. Какого-нибудь парня. Нормального парня.

— Нормального парня?

— Ну, в смысле…

— Слушай, не надо.

Я смотрела на неё. Она снова уставилась в книгу, потом посмотрела на шахматы, потом — снова в книжку.

— Тапело, помнишь, сегодня утром?

— Когда именно?

— За завтраком.

— И что за завтраком?

— Когда ты мне сказала, как я выгляжу.

— А, ага.

— Да. Я что, правда, такая страшная?

— Ну, это меня Хендерсон попросила сказать.

— Слушай, девочка, за что ты меня так не любишь?

— В смысле?

— Тапело, я тебе помогла.

— Ты мне помогла?

— Когда ты стояла там, на дороге. Мы тебя подобрали.

— Ну, если бы не вы, кто-то другой подобрал бы.

— Другой — да. Но таких, как мы, больше нет.

— Это точно, — сказала Тапело. — Других таких нет.

Она приподняла книжку.

— Я тут читаю… тринадцатую главу.

— Дай посмотреть. Там же только двенадцать глав.

— Есть ещё и тринадцатая. Кто-то её записал. От руки.

Я взяла у неё книжку. Она показала мне, куда надо смотреть. Новые слова…

— И что это значит?

Я опять посмотрела на зеркало, повёрнутое к стене, и снова подумала про два глаза, глядящие друг на друга.