Метро 2035. Преданный пес - Дмитрий Манасыпов

Скородед удивился в ответ:

– Ну, этот, Себастьян Перейра, торговец черным деревом, всяких джимми возил в трюмах своих стремительных работорговых кораблей, не?

– Не понимаю, если честно, – Хаунд пожал плечами, – но в суть въехал, спорить не стану. А с другой?

– Чего? А, да… а с другой стороны, мсье Пес, ты нам личность непонятная, опасная, несмотря на имеющийся показатель к инвалидности и, как следствие, глаз за тобой да глаз.

Все правильно, сам Хаунд бы мог поступить покруче. Запереть себя же, дополнительно скрутив по рукам-ногам, и разбираться уже потом. В смысле, когда все успокоится.

Зеленая ракета взмыла вверх прямо у водонапорки, торчавшей как кумулятивный снаряд к РПГ. Штурм закончился, полностью схлопнув вторично обосравшуюся оборону за полчаса. Вот такие дела.

– Какой-то важный хрен в поезде остался в живых, – поделился мыслями Скородед, – во втором бронированном вагоне, его-то не подбивали.

– Согласен. – Хаунд прищурился, рассматривая огромный стальной сарай чуть в стороне, окруженный парнями с гранатометами, старавшимися не оказаться напротив амбразур. – Сыкло какое-то, с проверкой, думаю, приехал. Интересно вот, откуда они берутся в таких жестких общинах. Кинель, думал, вообще у себя не держит таких мудозвонов.

– Бывает и на старуху проруха, чо. – Сотник зевнул. – Один – кремень, но у него родственники есть, им тоже кушать надо. Ну или у жены родственники. Так-то вроде все как надо, линии партии следует человек, орет, результаты выбивает, небось под расстрел подвел кого-то, весь из себя со стержнем внутри. А окажись в дерьме поглубже – тут из него и попрет ровно какой есть на самом деле. Это, братишка, неизбывный закон человеческой природы и диалектика, с ними не поспоришь.

– Знаешь… – Хаунд снял с пояса покойного Лехи Морозова флягу, плоско-приметную, из кожи со стальной полосой, открутил и отхлебнул как следует… выдохнул, едва не смахнув слезы. – Сука, на опилках или на порохе?!

– Дай-ка! – Скородед взял, принюхался и махнул, да хорошо. – На кукурузе, бурбон, практически.

– Я знаю, что такое бурбон. – Хаунд не мог не возмутиться. – А тут как чистый спирт смешали с керосином и подожгли. Продирает… Дай еще.

– А ты говорил – анархия, разброд и шатание, а оно вон как… – неожиданно заявил Скородед и взял флягу, задумчиво пожимая плечами во время второго захода. – Можно сесть, поговорить, узнать что-то новое. Так что, братишка, ты не прав.

– Так я и не говорил, – удивился Хаунд, – а сколько тут градусов?

– Ну… – Скородед глотнул и задумчиво погонял во рту, побулькал, покатал на языке, медленно спуская в пищевод, поморщился и, чинно да не торопясь, занюхал собственной папахой. – Ошибся, это не бурбон, тот мягче.

– А я тебе чего говорю!

– Тут… чуть крепче чачи и меньше абсента, градусов так под пятьдесят семь-восемь.

– Ошалеть! – Хаунд задумался перед третьим подходом, но соблазн вдруг оказался сильнее. – А ничего так заходит, да?

– Верно, стекломой нормальный… закусить надо бы. А то упадем, а у нас же бой вокруг, а с утра и не ели, на пустой-то желудок непорядок.

Гуня оказался рядом, деловито и молча притащил несколько мешков, забитых, судя по запаху, картошкой. Скородед проводил его совершенно недоумевающим взглядом.

– Чего он, ты не в курсе?

– Раненую принесет, – Хаунд глотнул еще, – мм-м, послевкусие появилось.

– Аппетит приходит во время еды, мой лохматый друг.

– А мы друзья?

– Ну, – Скородед задумался, – если мы не пытаемся друг друга уконтропупить, бухая вместо этого, да еще в только-только захваченном… не до конца захваченном эн-пэ, то друзья, верно?

– Логично, – согласился Хаунд, чувствуя, как нервы немного расслабились.

Чертово пойло из фляги мертвого кавалериста втекало внутрь огнем и растекалось по крови лавой. Неожиданно накрыло, идти никуда не хотелось и даже стало наплевать на всякие там задачи и остальное.

Да и прав оказался сотник – на голодный желудок такое хлебать – не встанешь потом, йа. Вот как сейчас, например.

Гуня, недовольно ворча, приволок свою спасенную, женщину лет тридцати, закутанную с правой стороны в почти чистые бинты. Разложил расчехранный осколками матрац, пристроил ее сверху. На Хаунда и Скородеда уставился карий блестящий глаз.

– Мадам! – Скородед отсалютовал флягой. – Ваше здоровье!

Глаз не моргал.

– Мадемуазель?

– Дайте выпить.

– Люблю женщин за конкретику, – поделился Скородед, – когда она есть. Захотела выпить, не стала мяться и попросила. Закусить нечем, а у нас тут, скажу вам, то еще пойло.

– Наплевать, дайте.

Хаунд протянул флягу. Та приложилась, глотнула, замерла… Но не выплюнула и даже не закашлялась. Передала емкость обратно и зажала лицо ладонью, чуть позже вытерев набежавшие слезы.

– А я предупреждал.

– Я пошел дальше. – Гуня зарядил свой карабин на полную обойму. – Вы тут аккуратнее, мало ли.

– Точно. – Скородед хмыкнул и копаться в небольшой сумке на боку. – Может, конины поджарим? Вон ее сколько.

– Не, – Хаунд мотнул головой, – мне чего-то сейчас совсем не хочется лошадку кушать. Это же лошадка смотрела на меня, боялась.

– Эт да, лошадь лучше человека, – согласился сотник, – они не предают, не врут и всегда рядом, даже если какой дурак за своей не следит. Так о чем мы там с тобой говорили? Чем ты занимаешься в городе?

– Нет. О дружбе. Что мы с тобой друзья.

– Верно, так оно и есть, ни дна мне, ни покрышки. А в городе что?

– Мрак, жупел и глубины пучин Ада, что же еще. – Хаунд хмыкнул и приложился снова. – Общий царящий обман, предательство ближнего ради выгоды, подставы, шлюхи с триппером, паленая водка, грязь, суета и насрано по углам. Будто когда иначе было.

– Ну… – Скородед явно вспоминал прошлое. – В чем-то верно. Даже жаль, думал, чего поменялось и стало хорошо.

– Безумие какое-то. – Женщина чуть заметно дрожала. – Дайте еще, вроде не так больно.

– А пожалуйста, – как-то хитро протянул сотник, – пей, жалко, что ли чачи этой. Вон, у седла еще есть, точно вам говорю.

– Бред, – женщина глотнула, – дичь и сумасшествие.

И расплакалась.

– Обожаю женщин за постоянство в плане удивления и поразительных открытий глубин их психики. – Скородед хмыкнул, забирая флягу. – Грамотная, ишь чо, слова всякие умные знает. А по виду девчонка девчонкой.

– Мне тридцать два.

– Я и говорю – мелкая ты, как есть. Ну, не в первом классе училась тогда… Что именно бред то?

– Вот это все. – Она мотнула белым кочаном головы. – Вся эта хренотень вокруг. Сижу с вами, сволочи, пью дрянь какую-то, слушаю вашу чушь, алкаши чертовы. А наших там…