Случайный мир - Максим Заболотских

Небо над долиной было девственно-чистого бирюзового цвета. Редкие пушистые облака были беспорядочно разбросаны по нему и напоминали стадо сытых неторопливых овец, которые медленно разбрелись по сторонам в поисках свежей сочной травы. Эту первозданную идиллию нарушала лишь иссиня-черная туча, нависшая над одной из гор у края долины. Она упорно пыталась перевалиться всем своим грузным телом через потемневшую горную вершину, вставшую у нее на пути.

Пейзаж завораживал своей сюрреалистичностью. Судя по черным полосам в небе над горой, туча обильно поливала сопку струями холодной воды, в то время как солнце, висящее раскаленным диском с противоположной стороны, светило изо всех сил, то и дело отбрасывая насмешливые блики на мрачную багровую поверхность тучи.

Джад полусидел-полулежал на своей койке рядом с палаткой, наслаждаясь свежим воздухом. Жив. Я вновь жив. Не дождетесь. Мысли его текли медленно, тяжелой пеленой обволакивая сознание. Несколько дней назад он наконец окончательно пришел в себя и чувствовал себя гораздо лучше. Однако «лучше» – это относительное понятие, которое всегда познается в сравнении. И когда на него смотрели люди, которые ничего не знали о его недавнем самочувствии, многие из них невольно думали, что дни его сочтены. Сам же Джад медленно провожал их одними только уставшими глазами, пытаясь не делать лишних движений, но про себя безудержно смеясь и ликуя. Жив. Я вновь жив.

Айтана поспешно прошла мимо него, держа в руках свежую порцию бинтов для перевязки, и скрылась в палатке-лазарете. По пути она приветливо улыбнулась Джаду, который в ответ тоже попытался изобразить на лице подобие улыбки. На деле у него вышла лишь кривая ухмылка. Хороша. И как все-таки похожа.

После недавнего происшествия с Меропой Айтана прониклась к Джаду практически безграничным доверием и благодарностью. Хотя она по-прежнему вспоминала ту ночь с ужасом. Когда она вернулась в палатку с дежурным легионером, брать под стражу было уже некого. Меропа неподвижно лежал на полу в луже собственной крови. Джад к тому моменту опять был без сознания и пребывал в состоянии счастливого забытья.

Пришедший с Айтаной легионер недоверчиво посмотрел на беспокойно ворочающегося великана. Он мысленно прикидывал, действительно ли человек в таком состоянии способен не то что ударить кого-то, но, что называется, забить до смерти. Однако лежащий на соседней койке Везен, акамарский офицер с упорно отказывающейся заживать раной живота, тут же подтвердил историю Айтаны и развеял его сомнения.

Несмотря на происшедшее, Айтана искренне жалела Меропу и даже порой ругала себя. Против всякой логики она искала ошибки в собственном поведении, пытаясь представить себе другие варианты развития событий. При этом она восхищалась самообладанием и силой Джада, который сумел защитить ее даже в бессознательном состоянии.

Сам Джад о происшедшем помнил очень смутно. Реальность переплелась у него в голове с лихорадочными видениями и снами, которые он не в силах был отделить друг от друга, да и не очень пытался. Вместо этого он довольно жмурился, подставляя лицо полуденному солнцу. Жив. Я вновь жив.

Дождь над горой несколько ослаб, а зловещая туча изрядно похудела. Ее попытки перебраться в долину не увенчались успехом, и порывы ветра медленно начали оттеснять ее обратно. Рассеявшиеся капли дождя оставили после себя яркую радугу, которая разноцветной аркой уперлась в самый центр долины.

Глядя на нее, Джад невольно начал вспоминать детскую присказку, по первым буквам которой он когда-то запоминал ее цвета. После некоторых усилий слова всплыли в его памяти: Король Очень Желает Знать Главный Секрет Факира. Джад слегка улыбнулся. Эти давно забытые слова пришли откуда-то издалека, из самых глубин подсознания, и самое главное, из какой-то другой жизни, из беззаботного и простого мира детства, в котором не было места страхам и опасностям. Эти бессмысленные слова вдруг наполнили его сердце неожиданным спокойствием и теплом, а также уверенностью в том, что все в итоге закончится хорошо. Я жив. Вновь жив.

Битва добра и зла, разыгравшаяся в небе, была практически закончена. Солнце торжествующе поднималось все выше, посылая жгучие лучи вслед уплывающей туче. День обещал быть прекрасным. Глаза Джада закрылись, и он начал впадать в состояние приятной полудремы.

Опасность пришла внезапно. С дальнего конца долины монотонным гулом донеслись безумные крики. Земля загудела от топота многочисленных ног. Буквально через несколько секунд к общей какофонии присоединились металлические звуки мечей и бряцание доспехов. Вслед за этим долину накрыл оглушительный рев, который явно не мог исходить ни от людей, ни даже от безумных. Этот рев, казалось, заполнил собой все имеющееся пространство и с порывом ветра прокатился через всю равнину.

Последовали новые крики, но на этот раз крики страха и боли. Через несколько минут все стихло. Рев донесся опять, и теперь в его звериной мощи слышались вполне человеческие ноты победоносной радости и самолюбования. Вопли безумных разнеслись над долиной с новой силой, и земля вновь загудела под ногами. Застава у входа в долину была сметена.

Джад нервно дернулся в своем беспокойном сне, медленно приходя в себя. Сквозь приоткрытые глаза он разглядел призрачный силуэт Айтаны, которая изо всех сил трясла его за плечо. Когда Джад наконец сфокусировал взгляд, он увидел на ее лице животный ужас и отчаяние. В глазах ее стояли слезы.

– Вставай, Джад, вставай, надо бежать отсюда, – повторяла она, с безумным видом оглядываясь по сторонам.

Джад встряхнул головой, окончательно сбрасывая с себя оковы сна. В конце концов годы военной подготовки взяли свое, несмотря на его плачевное состояние. Джад отчетливо разобрал крики и звон оружия, которые бешено метались в воздухе над долиной. Не примерещилось.

– Они прорвали заставу. Битва где-то совсем близко, в районе основного лагеря, – забормотал Джад, пытаясь подняться с койки.

Когда ему это наконец удалось, перед глазами у него заплясали разноцветные искры, и он оперся рукой о дерево. Наморщив лоб и неистово растирая виски свободной рукой, он мысленно принялся уговаривать свое тело подчиниться его воле, какой бы всеобъемлющей ни была боль.