Сыщик и канарейка - Алиса Дорн

Мой отец, сэр Уильям Альтманн, был отмечен Змеем, но получил от него способность не к врачеванию, а к убийству. Как я уже упоминал, дары, что дают нам духи, различаются по силе: чей-то дар может быть продолжением его инклинации, как нечеловеческая сила у быков. Иные люди обладают даром, возносящим их на уровень богов, почитаемых ортодоксалами Эллии. Мой отец был из последних. По слухам, ему было достаточно опустить ладонь в реку, чтобы отравить деревню, расположившуюся ниже по течению. Не знаю, так ли это. Отец никогда не распространялся об армейской службе, а доступ к его делу не дали даже мне. Но какая-то доля правды в слухах о нем определенно была.

Разумеется, в это сложно поверить: смерть от касания, универсальный токсин, от которого нет противоядия и который не оставляет следов… Я бы сам отбросил это как дурную выдумку из дешевого детектива, если бы не два факта. Первым было то, что после пожара, в котором погибли мои родители, часть Марчестерской пустоши, принадлежавшая отцу, стала пустошью в прямом смысле этого слова. Предсмертная ярость змея выжгла все живое на мили вокруг, и пройдет еще немало лет, прежде чем там вновь зацветет вереск. Вторым фактом было то, что его дар передался по наследству мне. С самого рождения я знал, что смерть станет моим вечным попутчиком. И всегда понимал, каким будет мое будущее.

Вплоть до того дня, когда на моем столе оказалось тело с зашитой в нем арнуальской бомбой…

Я едва успел выкурить сигарету, прежде чем пришел Эйзенхарт.

– Пообещайте мне, что, когда я умру, вы не дадите танатологам ставить на мне опыты, – Виктор без предупреждения влетел в кабинет, отнял у меня портсигар и уселся прямо на стол.

– Верните, – велел я. – Дар профессора произвел на вас такое подавляющее впечатление?

Виктор взглянул на меня с отвращением.

– Это еще ладно. Но теперь ваши коллеги заставили его передвигать столы в лаборатории.

Я закурил вторую сигарету.

– Что ж, это практично. Там давно пора устроить перестановку, а он сильнее нас троих вместе взятых. Не переживайте, он уже ничего не чувствует, – добавил я, заметив выражение лица детектива. – Осталось только тело.

Эйзенхарт скривился, но предпочел оставить эту тему без комментариев.

– Кстати о силе. Вы собирались рассказать мне, как сломали запястье.

– Разве? – удивился я.

В кабинете воцарилось молчание. Каждый из нас обдумывал, что может сказать собеседник и какие козыри у него есть. Виктор решился открыть свои первым.

– Я знаю, что вы были последним, кто побывал в квартире Брина Толлерса. Привратник вас описал, и там повсюду ваши отпечатки. Можете не отрицать: вы были в перчатках, что я отдал вам в управлении. Я попросил экспертное бюро внести их в базу перед этим. Да и без них не так много в Гетценбурге людей с тем же количеством пальцев, что у вас.

Любопытно: что заставило кузена отдать мне пару, с которой он предварительно снял отпечатки? Я пожал плечами. И рассказал все. Как пришел в разгромленную комнату. Как наткнулся на следы краски. Как понял, где узнать адрес мистера Толлерса. Не затронул только тему его смерти, но об этом было легко догадаться.

– Я пришлю к вам Брэма, пусть посмотрит ваше жилье, – пообещал детектив. – А теперь мне все же хотелось бы узнать: что я увижу в результатах вскрытия Толлерса?

– Ничего.

– Хотите сказать, что вы к этому не причастны? – справедливо не поверил мне Эйзенхарт. – Или что он умер естественной смертью? Потому что, готов заложить свою душу, естественного там не было ничего.

Ставка была вполне в стиле Виктора: вряд ли у кого-либо другого хватило наглости поставить на кон то, чем он никогда не обладал. С другой стороны, он ничем не рисковал: причина смерти мистера Толлерса лежала за гранью обычного хода вещей.

– Нет, – я поморщился, – и нет. Вы ведь читали мое досье.

В то время как общество не любит людей, чей дар непригляден, армия, напротив, крайне в них заинтересована. Военное министерство имеет право проверять всех, кого подозревает в наличии полезной для себя и потенциально опасной для мирного населения силы, и забирать себе. Кукловодов^[19], некромантов… Таких как я. Сильный дар часто повторяется в следующем поколении, поэтому, учитывая репутацию моего отца, избежать проверки мне бы не удалось, как и скрыть свой дар от комиссии. Единственное, что я мог сделать, – это сдержать его, обмануть проверяющих, заставить их поверить, что, в отличие от Альтманна-старшего, от меня будет мало толка. Подобные результаты, хотя и накладывали на меня определенные обязательства перед министерством, позволяли вести тот образ жизни, который я пожелаю. Но мое досье навсегда оставалось в красном списке.

– Там половина текста, если не больше, вычеркнута, – признался Виктор. – Моего уровня доступа недостаточно. Так о чем вы хотели сказать?

– Ваш патолог ничего не обнаружит при вскрытии, потому что природа вещества, убившего Толлерса, аналогична субстанции, используемой для ресуррекции.

– Вам придется изъясняться немного четче, – попросил он.

– Это дар.

Эйзенхарт нахмурился.

– Ваш дар, – уточнил он.

Я кивнул. Все-таки общество слишком легко забывало о том, что змеи могли быть не только врачами.

– Докажите, – потребовал Эйзенхарт после некоторого молчания.

– Простите?

– Продемонстрируйте. Как вы убили Толлерса? Считайте, что я хочу провести следственный эксперимент.

Или Виктору просто было любопытно.

– И кого вы решили для этого убить? Только не говорите, что рискнете собой.

– Зачем же, – хмыкнул Эйзенхарт. – Почему бы не попробовать на… Например, на этом фикусе.

Я хмуро посмотрел на заставленный горшками подоконник.

– Это будет порчей университетского имущества.

– Я куплю вам новый, – пообещал детектив.

Повернувшись на стуле, я растер между пальцами толстый глянцевый лист и вздохнул. Традиционно считалось, что для дара, подобного моему, необходим непосредственный контакт. Кожа к коже. Домыслы, хотя дополнительный слой, будь это одежда или каменная стена, требовал больше усилий. Решив, что лишний раз снимать перчатку, имея одну руку в гипсе, я не хочу, а демонстрация станет от этого еще наглядней, я позволил дару проснуться. Листок потемнел и съежился, следом за ним начал чернеть ствол. Через пару мгновений, когда я опустил руку, в горшке остался лишь бурый, будто обугленный, остов.

Эйзенхарт как зачарованный потянулся к горшку.

– Не стоит, – пресек я его попытку. – Он может быть для вас ядовит.

Прикинув, что к чему, руку Виктор убрал.