Порог между мирами - Филип Киндред Дик

— Я ухожу, — сказала Бонни. Она повернулась и пошла к двери. — Всего хорошего, доктор.

Стокстилл сказал:

— Подождите, Бонни.

— Мне не нравится этот разговор, — сказала Бонни, — в нем есть что–то болезненное. Вы оба больны. Доктор, если вы хоть как–нибудь намекнете, что она мутант, я никогда не буду с вами разговаривать. И с тобой тоже, Джордж. Честное слово.

Стокстилл сказал после некоторой паузы:

— Вы напрасно кипятитесь, Бонни. Я ни на что не намекаю, потому что здесь не на что намекать. У нее доброкачественная опухоль в брюшной полости — вот и все.

Он разозлился. Он чувствовал сильное желание швырнуть Бонни правду в лицо, она того заслуживала.

Но, подумал он, после того, как она почувствует себя виновной, после того, как она обвинит себя в том, что связалась с кем–то и зачала ненормального ребенка, она перенесет свое внимание на Эди. Она возненавидит ее. Она настоит на операции. Так бывает всегда. Этот ребенок — неявный укор родителям, воспоминание о том, что они сделали в прошлом или в первые моменты войны, когда каждый бежал своим собственным сумасшедшим путем, думая только о себе, едва успев понять, что произошло. Некоторые из нас убивали, чтобы выжить самим, некоторые просто бежали, некоторые вели себя по–дурацки… Бонни, без сомнения, была не в себе. Она дала себе волю. И такой же она осталась сейчас. Она поступит так снова, возможно, уже поступила. И совершенно сознательно.

Он снова задал себе вопрос: кто же отец ребенка?

Когда–нибудь я соберусь прямо спросить ее, решил он. Возможно, она сама не знает, и все случившееся в то время расплывается перед ней туманным пятном. Ужасные дни. Или для нее они оказались не столь ужасны? Может быть, это было прекрасно — она могла скинуть постромки, делать то, что хотела, ничего не боясь, потому что она, как и все мы, верила, что никто из нас не останется в живых.

Бонни извлекла из этого максимум, понял он, как она всегда делает. Она получает от жизни все возможное в каждом непредвиденном случае. Хотел бы я быть тем, который… Он чувствовал зависть, наблюдая, как она идет по комнате к своему ребенку. Хорошенькая нарядная женщина, она была сейчас так же привлекательна, как и десять лет назад: ущерб, причиненный нам, безличные изменения, коснувшиеся нас, — ничто, казалось, не отразилось на ней.

Кузнечик, играющий на скрипке. Это была Бонни. В разрушительной тьме войны с ее бесконечной перетасовкой форм жизни Бонни играла на скрипочке, вытягивая мотивчик радости, бодрости и беззаботности. И никакая действительность не могла убедить ее стать благоразумной. Счастливчики — люди, подобные Бонни, они сильнее, чем любые перемены и разрушения. Это именно то, чего она избежала, — наступавших сил распада. Крыша упала на нас, а не на Бонни.

Он вспомнил карикатуру в «Панче»…

Бонни прервала его размышления:

— Доктор, вы уже познакомились с новым учителем, Хэлом Барнсом?

— Нет, — сказал он, — еще нет. Я видел его издалека.

— Вам он понравится. Он хочет играть на виолончели, которой у него, конечно, нет. — Она весело засмеялась, в ее глазах светилась радость жизни. — Разве это не трогательно?

— Очень, — согласился он.

— Не так ли и мы все? — спросила она. — Наши виолончели погибли. И что осталось? Ответьте мне.

— Господи, — сказал Стокстилл, — откуда мне знать. Не имею ни малейшего представления.

Бонни состроила гримаску:

— Ох, как вы честны.

— Она говорит мне то же самое, — сказал, слабо улыбаясь, Джордж Келлер. — Моя жена считает, что человечество — это раса навозных жуков–трудяг. Естественно, себя в их число она не включает.

— И не надо, — сказал Стокстилл, — надеюсь, что ей никогда и не придется.

Джордж раздраженно посмотрел на него, затем пожал плечами.

Она могла бы измениться, думал Стокстилл, если бы узнала правду о своей дочери. Да, могла бы. Требуется что–то подобное, какое–то необычное потрясение, неожиданное и беспрецедентное. Она могла бы даже решиться на самоубийство. Радость, жизненная сила могли превратиться в свою противоположность.

— Келлеры, — произнес он вслух, — представьте меня новому учителю как–нибудь на днях. Мне бы хотелось познакомиться с бывшим виолончелистом. Может быть, мы сможем сделать ему что–нибудь из корыта, натянув на него проволоку. Он может играть на нем…

— Смычком с лошадиным волосом, — сказала Бонни практично. — Смычок мы сделаем, это несложно. Что нам нужно, так это большое гулкое корыто, чтобы получались низкие ноты. Интересно, сможем ли мы найти его в старом бабушкином сундуке? Вполне может быть. Конечно, оно должно быть деревянным.

Джордж сказал:

— Можно разрезать пополам бочку.

Все рассмеялись. Эди Келлер присоединилась к ним, тоже смеясь, хотя она и не слышала, что сказал ее отец, вернее, подумал Стокстилл, муж ее матери.

— Может быть, мы сможем найти что–нибудь на берегу, — сказал Джордж. — Я заметил, что волны всегда выбрасывают множество деревянных обломков, особенно после шторма. Останки старых китайских судов, не иначе…

Келлеры весело распрощались с доктором Стокстиллом. Он стоял и наблюдал, как они идут, Эди между ними. Трое, думал он. Или, скажем, четверо… не следовало забывать о невидимом, но реальном существе внутри девочки.

Глубоко задумавшись, он закрыл дверь.

Эди могла бы быть моим ребенком, подумал он. Но этого не произошло, потому что семь лет назад Бонни была здесь, в Вест–Марине, а я — в моем офисе в Беркли. Но если бы я оказался рядом с ней в тот день…

Кто же был здесь тогда, спросил он себя, когда падали бомбы? Кто из нас был с ней в этот день? Он ощущал особое любопытство, думая об этом человеке, кем бы тот ни был. Интересно, как бы тот чувствовал себя, думал Стокстилл, если бы знал о своих… детях . Может быть, когда–нибудь я доберусь до него. Я не могу заставить себя рассказать Бонни, но, возможно, я расскажу ему.

10

Обитатели Вест–Марина, собравшиеся в Форестер–холле, взволнованно обсуждали болезнь человека на сателлите. Они перебивали друг друга, каждому хотелось высказаться. Началось чтение «Бремени страстей человеческих», но никто не слушал. Люди тревожно перешептывались, лица их помрачнели — они, как и Джун Рауб, гадали, что будет с ними, если их диск–жокей умрет.

— Вряд ли он так уж сильно болен! — воскликнул Кэс Стоун, крупнейший землевладелец округа. — Я никогда никому не рассказывал об этом, но у меня есть знакомый врач, очень хороший специалист по сердечным болезням. Он живет в Сан–Рафаэле. Я доставлю его к какому–нибудь передатчику, и он расспросит Дейнджерфильда подробнее. Он его вылечит.

— Но у Дейнджерфильда не осталось никаких лекарств, — сказала миссис Люлли, старейший член коммуны. — Я слышала, как он однажды говорил, что его покойная жена приняла все таблетки.