Бедный маленький мир - Марина Козлова

– Что характерно, – усмехнулась та на его замечание, – я действительно взяла часть отпуска. Все равно я к тому времени сильно устала. Безумно.

– И поехала сюда отдохнуть.

– Как тебе сказать…

У нее был мотив.

Она как-то потерялась после смерти Деда, растворилась в невнятной обыденности и время от времени обнаруживала себя сидящей на полу в любимом месте – между балконом и письменным столом, смотрящую прямо перед собой туда, где нет ничего, а вроде должно быть. У нее было тянущее чувство, что Дед сделал последнюю и отчаянную попытку сменить масштаб ее существования в видимом и осязаемом (в этом смысле, конечно, материальном) мире. Конечно, со своим титулом и наследством она может обойтись как ей вздумается, а может так, как надо, как надо бы… Но тут Иванна, как правило, терялась, сознательно дистанцировалась. Временно. «Да, временно», – говорила она себе.

В завещании Дед рекомендовал ей управляющего – «директора Советского Союза», позволил себе пошутить он, пренебрегая условностями формата. Иванна ничего не имела против, даже очень обрадовалась (насколько ситуация вообще предполагала такую эмоцию), и приветствовала в этой должности Генрика Морано, энергетический коктейль из польской (мама) и итальянской (о, папа, папа!) крови. Тот, конечно, был юристом, в прошлом – адвокатом, который, собственно, и так был исполнительным директором эккертовской промышленной корпорации. Иванна с легким сердцем подписала на его имя генеральную доверенность на совершение торговых и финансовых операций, в том числе на работу с оперативными счетами корпорации, а также на управление ценными бумагами и торговлю на Нью-Йоркской и Лондонской фондовых биржах.

Мама Генрика была из Львова и бежала от советской оккупации на историческую родину, которую немедленно оккупировала Германия. Работала на военном заводе в Гданьске, где встретила симпатичного итальянского инженера… В результате сложных жизненных и геополитических перипетий семья осела в Германии, и Генрик всю жизнь испытывал серьезные трудности с самоидентификацией. Ни немцем, ни итальянцем, ни поляком он себя не считал. И смеялся: «Когда мне лень объяснять, я представляюсь евреем».

Как ни сопротивлялась Иванна, Генрик ежемесячно появлялся в Киеве с тщательно подготовленным финансовым отчетом и при встрече произносил всегда одно и то же: «Если гора не идет к Магомету…» Она как-то сказала ему, что не нужно так часто отчитываться, потому что все равно многого не понимает, а к тому же, учитывая тридцатилетнюю безупречную службу Генрика у Эккерта, безусловно верит ему. Но в ответ услышала: «Я так привык, фройляйн, оставьте старику его привычки».

Правда, он был никакой не старик, а веселый и полный жизни шестидесятилетний дядька, который любил темное пиво и ненавидел костюмы. «Только кэжуал! – восклицал он. – Кэжуал – это философия нашего мира. Мокасины, свитера, рюкзаки и – о! – вельветовые штаны. Исключительно! Имею право!» И Иванна, будучи сама большой поклонницей вельветовых штанов, соглашалась – «Таки да». Она подозревала, что он так часто летает в Киев, потому что страстно влюбился в «Черниговское темное» в компании котлет по-киевски где-нибудь на Подоле, в задушевном ресторане «Царское село». Тем не менее ее личный и доступный только ей банковский счет в Берне если не ежедневно, то уж точно еженедельно ощутимо прирастал – Генрик Морано заботился о ее материальном благополучии не в пример лучше, чем она сама.

При этом он с большим уважением относился к ее работе, всегда расспрашивал, интересовался, охал и ахал. А однажды, страшно смущаясь и извиняясь, спросил, сколько же ей, черт побери, платит государство за полный тревог и опасностей труд гуманитарного эксперта.

– В переводе на евро где-то шестьсот, – как на духу призналась Иванна, махнув рукой на условную конфиденциальность контракта.

– В год? – разочаровался Генрик.

– В месяц.

– О!

– Да не тысяч, Генрик, – развеселилась Иванна. – Шестьсот евро в месяц.

– Бедная девочка, – искренне сказал он.

Так все и двигалось – ни шатко ни валко. Иванна теперь с чувством большой незаслуженной обиды смотрела на календарь и понимала: время уходит. Хотя, наверное, не смогла бы ответить, чего именно она не успела…

– Ну, я понял, – улыбнулся Леша, – это был твой профессиональный рефлекс.

– И рефлекс, конечно, тоже, – согласилась она. – Но что-то еще. Ты только не пугайся, я тебе признаюсь в одной страшной глупости… Еще никому об этом не говорила. Дело в том, что я с семнадцати лет живу в рамках очень жестко сформулированного нравственного императива. Только не смейся!

– Невероятно, – сказал он совершенно серьезно и как-то печально.

– Я могу объяснить, – неожиданно для себя напряглась Иванна. – Думаю, ты поймешь. Уровень сложности жизни невероятно высок. Уровень неоднозначности. И продолжает расти по экспоненте. Никакая рефлексия не справляется. И степень личного одиночества… Поэтому должно быть что-то жесткое и бесспорное, за что можно держаться, чтобы не соскальзывать. Ой, что я делаю? Я сошла с ума, Леша. Я даже на исповеди этого не говорила.

– А искушения не мучают? – спросил Алексей, глядя куда-то в сторону.

«Ты – мое искушение, – подумала Иванна. – Но в моем императиве по поводу тебя нет никаких указаний».

В Каменку она добиралась каким-то сложным зигзагом. Сама Каменка, если верить карте, купленной в газетном киоске, была несколько ближе к Саранску, чем районный центр Темников, но автобус в Каменку ходил только из Темникова и только два раза в неделю. Вот завтра – есть автобус. А сегодня – нет. Придется, значит, оставаться еще на одну ночь в гостинице «Поволжье».

К самой гостинице Иванна претензий не имела – в силу частых командировок во всякие непредсказуемые места, она не была капризной в том, что касалось временного жилья. Здесь у нее была и горячая вода, чистый номер без тараканов и даже льняное постельное белье. Но рядом с гостиницей со страшным шумом и грохотом строился какой-то офисный центр, и работа на стройке (Иванна специально подошла, спросила) заканчивается не раньше девяти вечера. Переезжать лень, читать в номере под шум пневматического молота просто невозможно, зато можно – и нужно! – идти гулять.

Саранск – город просторный и какой-то бесхитростный. Идеология потребления пришла сюда в виде разнообразной наружной рекламы, в основном магазинных и прочих вывесок из оракала, от которых кто-то, видимо злобные тинейджеры, все время норовили отскрести буковку, превращая надпись во что-нибудь неприличное. В основном страдали магазины со словом «мебель». Поскольку центральные улицы переживали бодрый процесс унификации и оттого сильно походили на какое-нибудь Ново-Огарево, Иванна пошла бродить дворами и переулками. Весенняя праздность там чувствовалась особенно – пиво на лавочках, футбол на пустыре между двумя девятиэтажками, две простоволосые барышни в салопах, и обе с кофейными чашками в руках курят на балконе второго этажа. Пятница после полудня.