Новая Зона. Принцип добровольности - Светлана Кузнецова

– Господи… пафоса-то сколько, – прошептал Ворон. Сделал он это достаточно тихо, только соседи подозрительно фыркнули.

Успокаивающе Вронский действовал буквально на всех. Почему-то ругаться и кричать в его присутствии не выходило даже у записных скандалистов.

– Благодарю, Анатолий Борисович, – громко сказал Ворон. Вронского он не любил, но, без сомнения, уважал, что не мешало слегка подначивать: тот терпеть не мог обращения по имени.

– Не за что, Игорь Николаевич. – Вронский ответил тем же. – Рад видеть вас в гостеприимных стенах института.

– Мне безразлично, кто этот хам! – Пузан наконец окончил вставать и оказался… большим. Ворон был ниже на полторы головы и у́же, вероятно, раза в четыре. – Я прибыл из Нью-Йорка не за тем, дабы выслушивать неграмотное быдло. На конференции мы разработали детальный план, который вы обязаны исполнить. Это совершенно неправильно, что Российская Федерация не допускает иностранных представителей на территорию Москвы. Я передал соответствующую ноту протеста президенту, но также требую петиции от вас. Вы зажрались, присваивая себе то, что не должно находиться в ведении одной страны!

– Прелесть какая! – восхитился Ворон и заговорил. Британский английский он воспринимал на уровне билингва. К тому же прожил на острове достаточно, чтобы говорить не только литературно. Собеседник наверняка предпочитал американский аналог, но не понять он вряд ли мог. Монолог длился около трех минут, за это время пузан попеременно краснел, бледнел и шел пятнами. – Так вот, может, я и безграмотное быдло, – вновь перейдя на русский, заметил Ворон, – но уж точно дюймовочка в сравнении с вами, несмотря на обжирание всего остального мира.

– Фи… – меланхолично проронил Вронский.

– Меня назвали хамом, – Ворон повел плечом, – я решил не сдерживаться. А что такое?

– Мне обидно, Игорь Николаевич, – не меняя интонации, заметил Вронский. – Я изучал французский и ровным счетом ничего не понял, хотя звучало, надо отдать должное, красиво.

– Вы, надеюсь, понимаете, что все будет в газетах? – прорычал пузан.

– Не впервые, – вздохнул Шувалов.

Вронский посторонился, и пузан вышел из переговорной. Он с удовольствием хлопнул бы дверью, но Вронский вовремя ее придержал.

– Прошу прощения, коллеги, но я не смог вовремя удалить посторонних.

– Да еще и члена, – фыркнул Ворон, – аж целой Академии наук.

– Очередной политикан и паразит от науки, – прошипел степенный научник.

– На фоне общего единодушия давайте продолжим, – предложил Шувалов. Позади него выдвинулся экран. – На сегодняшний момент мы знаем только одного ученого, занимающегося Зоной и никак с нами не контактирующего. К сожалению, если мы заговорим о нем во всеуслышание, то окажемся на принудительном приеме у психиатра.

– Значит, воздержимся, – предложил кто-то.

– С нас требуют объяснений, – развел руками Шувалов и показал наверх.

– Политиканы, – выплюнул степенный научник, словно самое худшее ругательство.

– Им очень хочется заявить перед выборами о скором решении проблемы.

– Обойдутся, – бросил Ворон. – Говорите о самопроизвольных процессах в Периметре! Эмионики не читают газет.

– Нам придется обосновать, Игорь.

Почему-то после этого заявления все посмотрели не на Ворона, а на Вронского.

– Господин Денис, в моем кабинете вас ожидает Никита Андреевич Гранин, – сообщил тот. – Собственно, я и явился позвать вас.

– Вовремя, как и обычно, – заметил Ворон.

Вронский склонил голову со словами:

– Тронут.

– Благодарю, – автоматом спародировав интонации Ворона, откликнулся Денис и поднялся. – Я принесу вам данные, на основании чего можно будет обосновать все, что угодно, – пообещал он и сбежал.

Ворон покачал головой и промолчал. Кажется, они только что превратили серьезное научное собрание в очередной ералаш, однако это лишь пошло ему на пользу.