Лекарство от меланхолии (сборник) - Рэй Брэдбери

Среди ночи он поднялся и пошел звонить Симпсону, археологу.

– Послушай, Симпсон, что значит «Йоррт»?

– Да это старинное марсианское название нашей Земли. А что?

– Так, ничего.

Телефонная трубка выскользнула у него из рук.

– Алло, алло, алло! – повторяла трубка. – Алло, Битеринг! Гарри! Ты слушаешь?

А он сидел и неотрывно смотрел на зеленую звезду.

* * *

Дни наполнены были звоном и лязгом металла. Битеринг собирал каркас ракеты, ему нехотя, равнодушно помогали три человека. За какой-нибудь час он очень устал, пришлось сесть передохнуть.

– Тут слишком высоко, – засмеялся один из помощников.

– А ты что-нибудь ешь, Гарри? – спросилдругой.

– Конечно, ем, – сердито буркнул Битеринг.

– Все из холодильника?

– Да!

– А ведь ты худеешь, Гарри.

– Неправда!

– И росту в тебе прибавляется.

– Врешь!

Несколько дней спустя жена отвела его в сторону.

– Наши старые запасы все вышли. В холодильнике ничего не осталось. Придется мне кормить тебя тем, что у нас выросло на Марсе.

Битеринг тяжело опустился на стул.

– Надо ж тебе что-то есть, – сказала жена. – Ты совсем ослаб.

– Да, – сказал он.

Взял сандвич, оглядел со всех сторон и опасливо откусил кусочек.

– Не работай больше сегодня, отдохни, – сказала Кора. – Такая жара. Дети затевают прогулку, хотят искупаться в канале. Пойдем, прошу тебя.

– Я не могу терять время. Все поставлено на карту!

– Хоть часок, – уговаривала Кора. – Поплаваешь, освежишься, это полезно.

Он встал весь в поту.

– Ладно уж. Хватит тебе. Иду.

– Вот и хорошо!

День был тихий, палило солнце. Точно исполинский жгучий глаз уставился на равнину. Они шли вдоль канала, дети в купальных костюмах убежали вперед. Потом сделали привал, закусили сандвичами с мясом. Гарри смотрел на жену, на детей – какие они стали смуглые, совсем коричневые. А глаза – желтые, никогда они не были желтыми! Его вдруг затрясло, но скоро дрожь прошла, будто ее смыли жаркие волны, приятно было лежать так на солнце. Он уже не чувствовал страха – он слишком устал.

– Кора, с каких пор у тебя желтые глаза?

Она посмотрела с недоумением:

– Наверное, всегда были такие.

– А может, они были карие и пожелтели за последние три месяца?

Кора прикусила губу:

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Так просто.

Посидели, помолчали.

– И у детей тоже глаза желтые, – сказал Битеринг.

– Это бывает: дети растут, и глаза меняют цвет.

– Может быть, и мы тоже – дети. По крайней мере на Марсе. Вот это мысль! – Он засмеялся. – Поплавать, что ли.

Они прыгнули в воду. Гарри, не шевелясь, погружался все глубже, и вот он лежит на дне канала, точно золотая статуя, омытая зеленой тишиной. Вокруг – безмятежная глубь, мир и покой. И тебя тихонько несет неторопливым, ровным течением.

«Полежать так подольше, – думал он, – и вода обработает меня по-своему, пожрет мясо, обнажит кости, точно кораллы. Только скелет и останется. А потом на костях вода построит свое, появятся наросты, водоросли, ракушки, разные подводные твари – зеленые, красные, желтые. Все меняется. Меняется. Медленные, подспудные, безмолвные перемены. А разве не то же делается и там, наверху?»

Сквозь воду он увидел над головою солнце – тоже незнакомое, марсианское, измененное иным воздухом, и временем, и пространством.

«Там, наверху, – безбрежная река, – думал он, – марсианская река, и все мы в наших домах из речной гальки и затонувших валунов лежим на дне, точно раки-отшельники, и вода смывает нашу прежнюю плоть, и удлиняет кости, и…»

Он дал мягко светящейся воде вынести его на поверхность.

Дэн сидел на кромке канала и серьезно смотрел на отца.

– Ута, – сказал он.

– Что такое? – спросил Битеринг.

Мальчик улыбнулся:

– Ты же знаешь. «Ута» по-марсиански – отец.

– Где это ты выучился?

– Не знаю. Везде. Ута!

– Чего тебе?

Мальчик помялся.

– Я… я хочу зваться по-другому.

– По-другому?

– Да.

Подплыла мать.

– А чем плохое имя Дэн?

Дэн скорчил гримасу, пожал плечами.

– Вчера ты все кричала – Дэн, Дэн, Дэн, а я и не слышал. Думал, это не меня. У меня другое имя, я хочу, чтоб меня звали по-новому.

Битеринг ухватился за боковую стенку канала, он весь похолодел, медленно, гулко билось сердце.

– Как же это по-новому?

– Линл. Правда, хорошее имя? Можно, я буду Линл? Можно? Ну пожалуйста!

Битеринг провел рукой по лбу, мысли путались. Дурацкая ракета, работаешь один, и даже в семье ты один, уж до того один…

– А почему бы и нет? – услышал он голос жены.

Потом услышал свой голос:

– Можно.

– Ага-а! – закричал мальчик. – Я – Линл, Линл!

И, вопя и приплясывая, побежал через луга.

Битеринг посмотрел на жену:

– Зачем мы ему позволили?

– Сама не знаю, – сказала Кора. – Что ж, по-моему, это совсем не плохо.

Они шли дальше среди холмов. Ступали по старым, выложенным мозаикой дорожкам, мимо фонтанов, из которых и теперь еще разлетались водяные брызги. Дорожки все лето напролет покрывал тонкий слой прохладной воды. Весь день можно шлепать по ним босиком, точно вброд по ручью, и ногам не жарко.

Подошли к маленькой, давным-давно заброшенной марсианской вилле. Она стояла на холме, и отсюда открывался вид на долину. Коридоры, выложенные голубым мрамором, фрески во всю стену, бассейн для плавания. В летнюю жару тут свежесть и прохлада. Марсиане не признавали больших городов.

– Может, переедем сюда на лето? – сказала миссис Битеринг. – Вот было бы славно!

– Идем, – сказал муж. – Пора возвращаться в город. Надо кончать ракету, работы по горло.

Но в этот вечер за работой ему вспомнилась вилла из прохладного голубого мрамора. Проходили часы, и все настойчивей думалось, что, пожалуй, не так уж и нужна эта ракета.

Текли дни, недели, и ракета все меньше занимала его мысли. Прежнего пыла не было и в помине. Его и самого пугало, что он стал так равнодушен к своему детищу. Но как-то все так складывалось – жара, работать тяжело…