Иные песни - Яцек Дукай

— Парсеиды, дворцовые холмы, — говорила она, а веер мягкими дугами обрисовывал царственные тени, — то есть, не холмы, но все здешнее побережье Мареота было сильно переморфировано во время Пятой Войны Кратистосов, когда Навуходоносор выпирал Химеройса Скарабея; теперь здесь размещаются городские резиденции аристократии. Понятное дело, что много времени они проводят в своих деревенских имениях, в верховьях Нила, насколько мне известно, Лаэтития именно сейчас там и находится — но вот кто же сознательно отказывается от милостей антоса Навуходоносора? Не говоря уже о том, что не слишком-то разумно слишком надолго удаляться от двора Гипатии. Лаэтития, правда, связана с ней родством через бабку со стороны отца, но… А вот и ее дворец.

Двуколка ненадолго остановилась у ворот, пара запыхавшихся виктикариев тяжело оперлась на поперечину. Эстле Амитасе склонилась к одному из стражей ворот, который подошел к повозке, шепнула что-то на ухо, затрепетала веером. Тот отдал низкий поклон, после чего выкрикнул приказ открыть ворота. Прибежали невольники с лампами. Банда портовых оборванцев заклубилась возле стража, тот каждому из них выдавал по монете. Тем временем ворота отворились, они въехали на дорожку среди пальм и гевой. Из-за поворота аллеи постепенно выступали огни дворца, рабы из темноты призывали на трех языках, скрипели колеса старой виктики, прохладный ветер нес от невидимого озера экзотические запахи, ночные птицы кричали в древесных кронах, через аллею пробежал гампарт, в ночной темноте блеснули зеленые глаза. Алитея сжала правую руку пана Бербелека.

— Спасибо, спасибо, папа.

Он только замигал. Пытался защититься, но напрасно; его охватила морфа ее счастья. Улыбка, словно немой окрик победы, улыбка, будто кубок жаркого света. Не говоря ни слова, он склонился и поцеловал дочь в лоб.

* * *

Анеис Панатакис был всем известным налоговым мошенником. Уже трижды ему обрубали правый большой палец за преступления против Казны. Его имя сделалось для эгипетских таможенников синонимом обмана и нечестности. На него работало семь бухгалтеров; седьмой занимался ведением исключительно реестра взяток. У Панатакиса было две жены, шестеро сыновей и восемь дочерей. Три сына и одна дочка уже были в могиле. Самый старший сын помогал отцу вести дело; самый младший сбежал в Хердон; Исман, любимчик Анеиса, ожидал в александрийской тюрьме казни за пиратство. Что касается дочерей — две вышли замуж за таможенников, две зарабатывали себе на жизнь в качестве гетер. Кроме того, у Панатакиса имелось шестнадцать внуков. В правом кармане своего джульбаба он носил список с их описаниями и именами — как сам утверждал, на такие мелочи у него не хватало памяти. Точно так же он объяснялся и во время процесса двух наемников, которые пытались его убить, напав темной ночью — ему никак не удавалось вспомнить их лица. Через неделю из Нила выловили остатки их одежды, серьезно потасканные крокодилами. А вообще-то, Анеис Панатакис был александрийским фактором компании Ньюте, Икита те Бербелек.

Пан Бербелек обнаружил его на задах принадлежавших Панатакису складов. Тот угостил его кахвой, пикваями, финиками, трижды пригласил к себе домой, раз шесть покаялся за то, что столь паршивые условия, в которых вынужден принимать столь замечательного гостя, еще больше раз проклял собственную бедность, жадных таможенников, Гипатию и Навуходоносора, воззвал к помощи всех богов (даже здесь у него имелись маленькие алтари Манат, Кристоса и Меркурия), повздыхал по старым, добрым временам, накричал на невольника, который не вовремя пришел с каким-то сообщением — и только лишь потом позволил пану Бербелеку представить свое дело.

— Мммммм, — задумчиво сосал он потом чубук своей трубки, — то есть ты, эстлос, попросту желаешь узнать о ней все, что только возможно.

— Так.

— И, насколько понимаю, это не просьба эстлоса Ньюте.

— Я передал тебе письма от него.

— Таак. Высшая аристократия. У племянницы Гипатии. Ммммм… Может, еще кахвы?

— Нет, благодарю.

— Так или иначе, но я подошлю к вам человека по вопросам переговоров с Африканской Компанией, эстлос.

На улицах царила жара, солнце выжигало последние пятна тени из щелей между камнями мостовой, из-под навесов лавок и пивных. Возле виктики пана Бербелека ожидал Фарад, сын сенешала дома эстле Лотты, который служил Иерониму в качестве проводника по городу. Увидав пана Бербелека, он прервал громкий спор с каким-то перекупщиком, поклонился и помог эстлосу войти в повозку; только лишь после этого он уселся сам, сохраняя соответственную дистанцию. На Фараде была надета лишь коротенькая юбочка и сандалии, и Иероним, который, выйдя из тени, тут же покрылся потом, окинул его строгим взглядом.

— Куда теперь, эстлос? — спросил юноша.

— Портной, хороший и скорый.

— О, это не проблема, эстле Лотте пользуется услугами самого лучшего, впрочем, он еще сегодня должен будет прийти во дворец, чтобы снять мерку с эстле Лятек.

— Кого?

— Эстле Алитеи.

— Ах, ну да. А далеко до его мастерской? До полудня еще куча времени. Я должен переодеться в что-нибудь, ммм, не-воденбургское.

Кожа Фарада, как и у всех александрийцев, обладала цветом темной меди. Но для этого нужно было достаточно долго проживать в короне Навуходоносора.

Портной, старый мидянин, снял мерку лично, жестом руки отогнав работников. Пан Бербелек заказал несколько комплектов одежды, а один купил уже готовый, сшитый для кого-то другого, но: — Он может и подождать, — заявил на это мидянин, выдувая губы. Белое на белом: свободные, хлопчатобумажные шальвары, такая же свободная кируффа из хлопка и шелка, с синим узором на рукавах. Кируффа была изысканной версией бурнуса, с полами, доходящими до земли, и большим капюшоном. Ее можно было застегнуть, хотя днем все ходили в расстегнутых. В комплект входили еще сандалии, но Иероним остался в своих неврских мягких сапожках. Мидянин обещал доставить одежду еще на этой неделе. Пана Бербелека он проводил до самых ворот, постоянно сгибаясь в поклонах, но тот никаких иллюзий не питал: на самом деле портной кланялся эстле Лотте.

Усевшись в виктику, Иероним спрятал голову в тени капюшона.

Ихмет Зайдар, как и обещал, ожидал на Рынке Мира, под статуей Александра; несмотря на толпу, они нашли его без хлопот. Бросив на Фарада короткий взгляд, нимрод сразу же начал на окском:

— Три вещи. Во-первых, охота. Это и вправду интересная штука, я покажу, что они привозят с юга. Видимо, я действительно не потрачу времени понапрасну, раньше или позже, наверняка бы и сам поехал. Слыхал, что в городе сейчас Даниэль из Орме и старая Люцинда; не знаю, они только собираются туда или уже вернулись. Во-вторых, хороший совет для эстлоса Ньюте: пажуба. Новое зелье. В Золотых Королевствах уже выпирает гашиш. На север идет с ладанными караванами, вскоре перескочит из Европы в Хердон. В-третьих, она. Мы должны решить: здесь, или же несчастный случай во время охоты.

Зайдар тоже отказался от европейской одежды. В покрывающем его с головы до ног черном джульбабе, с бамбуковой тростью в руке он выглядел как один из Пилигримов к Камню. Впрочем, может он и вправду намеревался отправиться к Аль-Кабе. Ведь ранее он открыто и не декларировал своего участия в охоте вместе с эстле Амитасе.