Железный век - Святослав Логинов

А теперь вспомнил про день рождения и решил навестить наследника. В подарок повез пенсионный спиннинг. Ехал с хорошим добрым чувством, как и полагается работнику искусств, а получилось, что напрасно ехал. Открыла дверь незнакомая гражданка и сообщила, что Полушубины здесь давно не живут. Сын, оказывается, успел жениться, даже ребенок есть — девочка или мальчик Валерий Александрович не поинтересовался. Вот и переехали.

Назад Валерий Александрович возвращался в раздраженном состоянии. Обидно было, что не предупредили его ни о женитьбе сына, ни о рождении внука (или внучки, неважно, в конце концов!), ни о переезде. Вот она благодарность! И это за все, что он делал для них! Ведь ни разу ни на один день не задержал выплаты алиментов. Действительно, добрые дела не остаются безнаказанными.

После испытанного разочарования Валерий Александрович с головой ушел в живопись. Он закрасил пестрый холст и начал все заново. Теперь у него был опыт. Пользуясь таблицами, составленными в эпоху «пуантилизма», Валерий Александрович довольно быстро подбирал нужные сочетания, а не наносил краски наугад, пятная полотно в разных местах. Теперь он начал с волос и постепенно спускался вниз, не оставляя непроработанным ни единого квадратного миллиметра.

Следующую трудность нельзя было назвать неожиданной, просто Полушубин старался не думать о ней, потому что не знал, как с ней справиться. Спектроскоп при работе закрывал брови, переносицу, часть лба и оба глаза. Прямо посреди портрета неизбежно должно было получиться белое пятно. Слегка сдвинув прибор, морщась и искажая лицо, можно рассмотреть часть закрытой зоны, например, брови, но глаза всегда оставались скрыты. Самую ответственную часть работы предстояло делать вслепую.

Много часов Валерий Александрович, вооружившись кистью и альбомом выкрасок (память о службе на текстильной фабрике) провел перед зеркалом, разглядывая свои глаза и пытаясь угадать длину волны, чтобы передать колер. Остановился на двух композициях, с виду совершенно одинаковых, хотя прибор утверждал, что в одну из них луч света проникает значительно глубже.

И тут Валерий Александрович вспомнил о проштудированных в библиотеке томах по физиогномике. Он достал автобиографический гроссбух и вскоре отыскал выписанное на всякий случай утверждение: "Ежели у кого глаза бывают прозрачны, таковой человек характером добросердечен". Валерий Александрович ни тогда, ни сейчас подобным утверждениям цены не давал, но что-то толкнуло его под руку, и он выбрал ту краску, что пропускала вглубь цвет. Конечно, это ерунда, но, кто знает, вдруг в этом что-то есть? А что касается добросердечности, то он в жизни зла никому не желал.

Валерий Александрович осторожно прорабатывал левый глаз, когда неожиданно грянул дверной звонок. Пришлось отложить кисти и идти открывать. За дверью стояла Инга Петровна, бледная и зареванная.

Валерий Александрович проводил «фитюльку» на кухню. Выслушал.

На заводе случилась авария: в автоклавной сорвало временный паропровод, острым паром обварило человека. И «фитюлька», которой предстояло за все отвечать, прибежала к Валерию Александровичу за советом.

Паропровод в автоклавной с самого начала вызывал опасения Полушубина. Ясно же, что нельзя перегретый пар пускать через резиновый шланг. Рукав либо сойдет с оливки, либо хомуток перережет ставшую непрочной резину. В обоих случаях результат будет один и тот же. И вот, пожалуйста. Теперь «фитюлька» сидит у него за кухонным столом и твердит, размазывая с ресниц тушь:

— Валерий Александрович, ведь вы же подписали разрешение на строительство времянки!..

Это была правда, Главный инженер давил на Полушубина, и тот завизировал документы, решив, что полгода времянка продержится, а через полгода он уже давно будет на пенсии. Так и вышло, только Валерий Александрович не рассчитал, что «фитюлька» разыщет его адрес и явится к нему домой.

— Подписал, — признал Валерий Александрович, — потому что объект надо было сдавать. Сорвали бы сроки — остались бы без премии. А вы должны были составить дефектную ведомость и не давать разрешения на пуск, пока все не будет переделано. Так что я тут ни при чем. Ваша недоработка.

"Фитюлька" ушла в слезах, а Валерий Александрович уже не брался за кисть в этот день. Стараясь успокоиться, он перечитывал конспект "Очерка физиогномических сведений", удивляясь простоте рекомендаций и безапелляционности тона:

"Люди решительные и твердые в убеждениях имеют брови прямые", — читал Валерий Александрович.

Отложил конспект, придвинул зеркало. Брови как брови, сросшиеся, над глазницами слегка приподнятые. У висков ширины восемь миллиметров, посредине — двенадцать. Странно, неужели из-за этих четырех миллиметров разницы из его облика исчезает решительность? Но ведь она у него есть! Только что он весьма решительно дал понять Инге Петровне, что не собирается отвечать за чужие ошибки.

Валерий Александрович взял измеритель, транспортир, приложил к лицу. Точно, двенадцать миллиметров. Хотя… можно, пожалуй, и одиннадцать. Не сталь же измеряет, живое тело, допуски большие. И угол разлета бровей он, кажется, завысил. Надо градуса на полтора поменьше…

Третья попытка создать автопортрет тоже не удалась. Валерий Александрович не сумел состыковать глаза и брови с остальным лицом. Глаза жили сами по себе, а все остальное замерло в напряженной неподвижности. Казалось, портрет приник к окуляру спектроскопа и считывает показания.

С этим Валерий Александрович смирился бы. Сосредоточенное лицо не так плохо. Во всяком случае, любой увидит, что на портрете не какой-нибудь вертихвост, а человек серьезный и занятый важной работой. Гораздо хуже обстояло дело с фоном. Когда Валерий Александрович попытался изобразить занавеску за своей спиной, эффекты картины нарушились, щеки портрета забликовали, а все лицо ушло вглубь. Получилась на картине портьера с большой дырой посредине, а в эту дыру, словно позируя довоенному фотографу, выглядывает лицо. Сплошное безобразие.

Вслед за розовой лепешкой и «пуантилизмом» была закрашена и «дыра». Подтверждая наличие у себя решительности, Валерий Александрович приступил к картине в четвертый раз.

Но прежде он вновь сходил в библиотеку и, просидев там семь часов (с перерывом на обед, разумеется) переписал из "Очерка физиогномических сведений" все, что посчитал важным.

Новый вариант Валерий Александрович начал с занавески. Потом, как и в прошлый раз перешел к волосам, лбу… Но теперь у него под рукой постоянно находилась раскрытая тетрадь, и работая, Валерий Александрович бормотал про себя:

— Лоб широкий и открытый изобличает человека честного, отличающегося благородностию натуры.

Валерий Александрович отложил кисть и взялся за измеритель. Нет, он не собирается приукрашивать себя, все должно быть в пределах допуска. Он не хочет приписывать себе каких-то там дворянских добродетелей, но честным-то он был всегда! В жизни копейки чужой не взял. А чего стоит хотя бы позавчерашняя история? Только глубоко порядочный человек способен поступить так, как он.