Идеальное несовершенство - Яцек Дукай

Замойского выбросило из кокона в сторону аварийного люка. Но в этом месте уже не было аварийного люка – Адам ударился шлемом об верхние шкафчики так, что в глазах потемнело. С кормы шел дым, в наушниках трещало, электроника горела красными тревожными огнями или же – и такое пугало еще больше – оставалась темной и тихой. Лишь AI управления выдавал указания – почти приказы – категоричным голосом: что спасать, что тушить в первую очередь… Замойский не слушал.

Монклавье и Джус, также заброшенные в сторону люка, добрались до рычагов его ручного механизма. От перегородки пилота, громко треща, били дуговые искры. Замойский обернулся. Вашингтон как раз перескакивал через разбитые модули жизнеобеспечения, тянул к Замойскому руку. Одновременно Джус дернула Адама к выходу – и тот лишь увидел падающий, словно нож гильотины, внутренний край конструкционного ребра отсека пилотов, после чего выскочил в устрашающее сияние Гекаты.

Монклавье и Джус оттянули Замойского от горящего челнока.

Адам сел на камне и снял шлем. Кашлял и сипел. Пока еще ничего не видел, в голове крутилось – перед глазами все стояла та рука: черная кожа, напряженные мышцы; хотя была не обнаженной, а облаченной в голубую ткань рукава. Но – именно так вот он запомнил.

Так запомнил.

Отыскав дорогу во Дворец, он мог его посетить, когда только хотел, не проходя уже всякий раз тропой неявных ассоциаций. Посещать Дворец, нюхать и осматривать старые экспонаты – и добавлять новые.

Блокнот Анжелики – это внешняя память, ее легко потерять. (Правда, как доказывает жизнь – внутреннюю тоже.) Предусмотрительность приказывает создавать запасные копии.

На пустой столик он положил пестро окрашенный кристалл, многоплоскостный цветок, густо пронизанный жилками серебра и золота. Вид кристалла соответствовал структуре Мешка. Если его лизнуть – чувствовался вкус холодной, крупнозернистой соли.

На самом деле, однако, кристалл был не более, чем символом – как и все во Дворце, – поскольку полное отображение требовало бы развертывать этот цветок более чем в трех измерениях: в Мешке множество мест «заходило» в самих себя, пространства пересекались, загибались и выдувались до бесконечности на нескольких кубических метрах – Эшер до головной боли.

Лучший довод – кратер Пандемониума. Замойский уперся обойти его вокруг, но не предвидел, что полный угол здесь может быть больше трехсот шестидесяти градусов. Адам сделал круг, но не вернулся в исходную точку. Изломанное кружение, усмехнулся он себе в усы – в усы и густую хэмингуэевскую бороду.

Потому пошел дальше – и вперся в колодец +G. Придавленный убийственной гравитацией, отполз по краю в Пандемониум. Тварь выстрелила к нему дюжиной щупалец. Он метнулся назад. Пандемониум, не прекращая иррегулярного вращения – центрифуга изорванной в клочья тени, – вился за ним полукругами и спиралями. Он бежал в панике, страшась от них отвернуться: видимое пугало не столь сильно.

Задыхающийся, изгвазданный в грязи, вжатый сверхгравитацией во влажную землю, он наконец добрался до края кратера. Пандемониум смирился с проигрышем: дернулся назад и втянул в себя все протянутые к человеку струны – все, кроме одной, самой длинной, которая оборвалась на середине. Часть щупальца полетела назад в тучу, а часть – ринулась прямо на Замойского.

Словно хотела присосаться к его лицу: хлестнула по коже, прильнула к щекам, векам, губам, втиснулась в рот, в ноздри, в уши. Он давился, рвал ногтями. Был уверен, что погибнет, удушенный, глотал кровавую слюну от прокушенного языка – вместо воздуха.

В последний миг серебристо-черная масса отступила. Сошла от глаз, сошла ото рта, от лица. Шлусффф!

Бешено билась теперь перед ним. Изнутри аморфной твари на Замойского дышало сухим жаром.

Семь раз – считал он в ритме бешено молотящего сердца – семь раз кошмар перекошмарился, словно выворачиваясь наизнанку и взрываясь ему в лицо новыми формами, мясистый цветок Роршарха – пока не утих на траве в форме трехглавой птицы.

Триворон, махая словно безумный, крыльями, завис перед Адамом, заглянул ему в глаза и каркнул вопросительно.

Потом Замойский стрелял в него, но пули не причиняли созданию никакого видимого вреда. Не получалось от него и оторваться: тварь всегда оказывалась быстрее. Часы и часы, петли и петли, Зоны и Зоны – птичка не отставала ни на метр.

Замойского приводило в полное неистовство мысль об этом призраке-вороне, который крадется к его голове, пока он погружен в глубокий сон.

В отчаянии он предпринял вторую попытку с Пандемониумом. Считал так: Тварь дала – Тварь и заберет. Ничего подобного: триворон все время держался с другой стороны, подальше от вихря.

Адам попытался даже поймать его голыми руками – лишь поранил себе ладони.

Проклинал серебряную птичку на чем свет стоит.

Скотина же быстренько выстраивала свой словарь.

– Выпердыш сучий угребывайотсюда хорррошооо? бляудушу прочьсглаз голымируками мать.

Голос тоже был Замойского: и интонация, и ритм; все.

Говорила правая голова; средняя только злобно шипела, левая же вообще молчала.

Схватить сребропера, закрыть, привязать; хоть как-то. Адам сплел из травы и веток сеть и набросил на птицу. Хрен там. Триворон пролетел сквозь нее, словно вода сквозь сито.

Именно потому Замойский столь удивился, когда Анжелика после пробуждения протянула руку, а птица вежливо присела на нее со сложенными крыльями и опущенными клювами.

– Что, черт побери?..

Она взглянула на Адама вопросительно.

Тот указал бородой на триворона.

– Он слушает тебя.

– Он достаточно велик, чтобы самостоятельно распознать стахса.

– Чтобы что?

Она выпрямила спину и скривилась. Посадив птичку на ветку рядом (Замойский запасся хворостом), потянулась и встала. Черная пыль посыпалась с ее одежды сухими фонтанами.

– Мне нужно умыться.

Анжелика двинулась к водной завесе, но через несколько шагов остановилась и оглянулась на Адама. Тот не отреагировал. Лишь стиснула губы.

– Господин Замойский, – позвала низким голосом. – Прошу вас.

Он встал, поклонился (усмешка пряталась в бороде) и отошел за окружность пространственной петли.

Курил ли я сигареты? Самое время закурить; кончики пальцев дрожат, кожу свербит. (Тело помнит.) Без сигареты в пальцах Замойский вел взглядом вдоль линии фальшивого горизонта. Клык вращался там вдоль горизонтальной оси, будто огромный вертел. Клык казался почти идеально ровным, и единственными признаками его движения были мелкие изменения в интенсивности отражаемого света. В тамошние районы Мешка свет доходил по весьма сложным траекториям, сквозь воздушные хрусталики и призмы, Замойский видел на поверхности конуса три Солнца.

Когда он вернулся к огню, Анжелика аккурат застегивала мокрую рубаху. Став подле огня на колени, завязала волосы на затылке.