Черепаховый суп - Руслан Галеев

Дорога временами петляла, огибая теперь уже не существующие препятствия. Может, здесь некогда стояли чьи-то дома или росли деревья? В городах мы почти не обращаем внимание на такие мелочи, потому что любой поворот дороги объясним. И это нормально для обыденной жизни. А если удалить к чертовой матери элементы нормальности? Вырвать, как прогнившие зубы? Представьте себе дорогу, которая делает совершенно неоправданные повороты, а ты идешь и думаешь: «Что тут было? Чей-то сад? Детская площадка? А может, и этот поворот вызван тысячу лет назад пересохшей рекой?» Такие повороты дорог Эпицентра всегда казались мне символичными, хотя сформулировать это ощущение я не пытался. Ведь получив свою формулировку, некоторые явления и понятия просто превращаются в еще один флажок на карте изученного мира. Но не для этого ли я сел за рукопись, чтоб расставить флажки? Не знаю...

Первая встреча с «местным населением» произошла ближе к полудню, когда, достигнув зенита, вконец озверевшее солнце вошло в раж, раскаляя сквозь футболки наши черепа и оставляя ожоги на голых плечах. В очередной раз выйдя из транса, Сабж хриплым от усталости и изматывающей жары голосом предупредил:

– Нас встречают. Прямо по дороге – стадо самумов. Двигаются в нашу сторону. Если не свернут, будут здесь через пятнадцать минут.

– На дубовник, – приказала Буги.

Самумы – жуткие твари. Они похожи на гигантские, иногда в два человеческих роста, шары перекати-поля. Внутри каждого шара из сухой травы, склеенной липкими выделениями, есть полое пространство, в котором сидит огромный головоногий моллюск, приспособившийся таким образом жить и передвигаться по суше. Его передние конечности увенчаны когтистыми клешнями и достигают полутора метров в длину. Когда шар самума оказывается рядом с живым существом, моллюск стремительно расправляет лапы, хватает жертву и втягивает внутрь шара. Наши дробовики не могут пробить его оболочку – возможно, потому, что выделения очень прочно склеивают траву и прочий мусор. В общем...

Мы сорвались с места и ринулись к чаще. «Чисто!» – успел крикнуть Сабж, но это уже не имело значения. Какая бы прожорливая мелочь ни ждала нас в зарослях дубовника, она не шла ни в какое сравнение с самумами. Эти ни на что не похожие твари равнодушно пожирали все, что встречали на своем пути, а убить их было так же сложно, как дать самому себе коленом по яйцам. Кроме того, они отличаются диким упрямством, и если заметят, что мы прячемся от них в кронах дубовника, будут ждать нас внизу до второго пришествия, благо у них в желудках всегда есть запас пищи как минимум на несколько суток.

Мы едва успели укрыться в густой бурой кроне и затаиться, как с характерным шорохом и хрустом из-за поворота выкатились сразу шесть самумов, самый маленький из которых достигал двух метров в диаметре. Наше счастье, что у этих моллюсков не развито обоняние, и они могут рассчитывать только на свое невероятно острое зрение. Самумы катились медленно, хотя во время охоты способны развивать немыслимую скорость. Мы затаили дыхание. Я вдруг понял, что принял неудобную позу. Мало того, мне с минуты на минуту могло приспичить чихнуть, зевнуть, кашлянуть, у меня почему-то тут же нестерпимо зачесалась голова... И все же я замер и даже не моргал.

Когда нам уже казалось, что удалось остаться незамеченными, один из самумов, тот, что поменьше, вдруг резко сменил направление и, скатившись с дороги, двинулся в нашу сторону. Остальные замерли в ожидании.

Я посмотрел на Буги. Она осторожно показала мне игрушку Моргана-младшего, зажатую у нее в руке.

Я медленно потянулся к поясу...

Но на полпути к дубовникам самум замер. А еще через мгновение из переплетения сухих стеблей выстрелили его увенчанные клешнями конечности и вонзились в землю. Раздался истошный визг, конечности взрыли дерн и втянулись обратно. Я успел заметить что-то серое, бьющееся в конвульсиях. Оно в долю секунды скрылось внутри шара. Потом визг стих. Пополнив свои запасы, самум неторопливо вернулся на дорогу. Стая прожорливых перекати-поле двинулась дальше.

– Я чуть в штаны не наделал, – едва слышно пробормотал Сабж с соседнего переплетения стеблей. – Никогда не видел их так близко к границе Эпицентра. Думал, все, сидеть нам теперь тут, наверху, до потери пульса. Кстати, Макс, а ты в курсе, что самумы умеют перестригать своими клешнями дубовник?

– Да, слышал, но видеть не приходилось. В основном, они ждут. Я как-то трое суток висел над ними. Правда, не на дубовнике, а на сером клене.

– А я видел. Они медленно перестригают один стебель за другим... Пару лет назад я нарвался на них с группой, и они нас заметили. Наверное, голодные были и запасы кончились. Цингу помнишь?

– Такой белобрысый? Беззубый почти?

– Ага. Он зубы перед трипами снимал, оставлял дома. Ну, не настоящие... Его тогда как раз и сожрали. Мне иногда во сне снится, как он орал. Вишна тогда в самума все камни всадил, полдороги потом чуть ли не зубами оборонялся. Но только ты же знаешь, их хрен убьешь. Когда самум от нас катился, нога Цинги у него из шара торчала.

– Хватит, Сабж, – попросила Буги. – Если каждый из нас начнет рассказывать... Давайте-ка лучше спускаться вниз. Далеко еще до Нулевой?

– Часа четыре, не меньше. – Сабж, ловко перебирая руками и ногами, соскочил на землю. – До темноты дойдем.