Ревизор 2.0 - Геннадий Марченко

С ледующие несколько дней для нашего героя пролетели в сладкой неге. Он жил в своё удовольствие, и пусть Лизонька в близких отношениях с петербуржским инспектором сделала перерыв, чтобы не вызывать подозрений, ибо и так папенька, по её словам, что-то заподозрил, однако и воспоминаний об этих двух днях было более чем достаточно, чтобы вызвать на лице Копытмана сладкую улыбку.

«Определённо, жизнь налаживается, – размышлял Пётр Иванович, почитывая за завтраком в трактире свежую прессу. – Не знаю уж, как долго меня тут собираются терпеть в качестве инкогнито без документов, но всё ж недельку я ещё могу поизображать коллежского асессора. После придётся что-то придумывать. Например, можно подсесть к кому-нибудь в коляску и двинуть в любую сторону – хоть в Петербург, хоть в Симбирск. Россия велика, а умный человек – коим я, надеюсь, всё же являюсь – всегда сообразит, как обеспечить себя крышей над головой и пропитанием.

Может, стоит у какого-нибудь афериста даже выправить поддельные документы с якобы государственной печатью и подписью Бенкендорфа. Найти бы ещё его, этого афериста… А почему, собственно, и нет? Конечно, чревато, что рано или поздно поймают, и уж тогда внушением не отделаешься. Да я уже и сейчас, пожалуй, на срок заработал, каторга по мне плачет. Нет, ну а что прикажете делать в моей ситуации? Сразу идти в полицию и рассказывать правду? Так ведь мигом упекут в ту же богадельню, там вроде была запирающаяся комната для помешанных. Вот и я сидел бы там рядом с каким-нибудь Наполеоном или пускающим слюни идиотом и плакал, что я пришелец из будущего, а меня в дурку определили. Нет уж, лучше идти по пути сына турецкоподданного, проявляя чудеса изворотливости. Как-нибудь выкручусь».

Триста рублей, выданных ему градоначальником в качестве мзды, Пётр Иванович не тратил, прятал их в комоде, за задней стенкой, которая при должном усилии чуть сдвигалась в сторону. Квартировал и кормился он за счёт всё того же Муравьёва-Афинского, совершенно при этом не мучаясь угрызениями совести. В своей жизни он ещё не встречал мэра или губернатора, с которых можно было бы писать икону, и в глубине души подозревал, что все они, облечённые властью люди, – сплошь мздоимцы и вообще преступники, которых свет не видывал.

Между тем аккурат вчера в первой половине дня к нему нагрянул Гершевич с готовым платьем. Костюм пришёлся впору, выглядел скромно, но достойно. Он представлял собой тёмно-синие в тонкую чёрную полоску панталоны, сорочку, жилет и чёрный шерстяной фрак с высоким воротником-стойкой.

– Истинный характер человека сказывается именно в мелочах, когда он перестаёт следить за собой, – с довольным видом крутясь перед зеркалом в полный рост, процитировал Копытман очередной перл Шопенгауэра.

На прощание Гершевич, пряча в секретный кармашек гонорар, предложил, ежели гость задержится у них до осенних холодов, пошить и двубортный сюртук. Пётр Иванович усомнился, что задержится до такой степени, однако в случае чего пообещал навестить ремесленника.

Свою форменную одежду он велел Дуньке выстирать и выгладить, подумав, что к новому костюму не помешал бы другой головной убор, нежели форменная фуражка. Выйди он в свет без головного убора – стыд и срам. В итоге на коляске Гусака и нанятым за «семишник»^[13] Кузьмой в роли кучера, который вроде как оказался непричастен к злодеяниям Гусака, отправился к Шмулевичу. Пока пришлось натянуть к обывательскому костюму форменную фуражку, что со стороны, как считал Копытман, смотрелось несколько дико. Шмулевич без долгих раздумий предложил визитёру вновь примерить давешний шапокляк, и на этот раз тот вкупе с новым платьем смотрелся более-менее гармонично.

Приобретя схлопывающийся цилиндр, Копытман поинтересовался у Кузьмы, где в городе можно приобрести трость. Как успел заметить хронопутешественник, встречавшиеся ему здесь солидные мужчины все как один имели при себе трость, и он решил поддаться современной моде, вернее, не выделяться от остальных. Кузьма сказал, что в N-ске этот товар имеется в нескольких лавках, но настоящие франты предпочитают «Модный магазин мадемуазель Мари».