Книга гор - Сергей Лукьяненко

В этом мире счастливы лишь сумасшедшие, – сказал писатель устами спустившегося на Землю бога. Интересно, зачем он спустился на Землю?

– Не помню, – вслух сказал я. Ланс удивленно посмотрел на меня.

Мы забываем свои исполнившиеся желания, но чтобы желать – надо стать слабым, чтобы чувствовать – закрыть глаза и уши. Лишь в сказке наказанием за исполнившиеся желания бывает потеря воспоминаний. В жизни – наградой за потерю памяти служат желания. Скажи, прочитав книгу, ставшую тебе другом, ты не мечтал порой забыть ее – и прочитать заново? Тебе не приходилось водить друзей в кино на фильм, который уже видел, – и наслаждаться их восторгом? Ты ценил то, что давалось легко, или то, что достигалось трудом?

Жажда сильнее в пустыне.

Сила наполнена слабостью. И ее имя – равнодушие.

Лишь слабому интересна борьба.

Я отложил книгу. Не понять. Невозможно разобраться в том, что понимать не хочется. А «Дикий дракон» вообще не способствует мыслительным процессам. Но не исключено, что лишь расслабленные алкоголем мозги решились на осознание истины.

И почему-то я знал: от того, смогу ли я поверить в то, о чем уже догадываюсь, зависит моя жизнь… Может быть, не только моя.

Шторы в дверном проеме предостерегающе зашуршали, пропуская в комнату здоровенного парня в тускло-сером костюме. Окинув нас быстрым мутноватым взглядом, он остановился на Дьини и вяло протянул ему руку:

– Привет…

Судя по всему, парень был навеселе. Дьини оживился:

– Привет, Риш. Откуда?

– От Хромого… Ностальгировали… – Парень рухнул на ближайший стул. Ланс иронически усмехнулся.

Что-то не так.

– Скучаете? – дружелюбно поинтересовался Риш. – Может, в картишки перекинемся?

Дьини молча отошел и вернулся с колодой. Масти были незнакомые, картинок не меньше семи-восьми: рядовой, сержант, пилот, лорд, принц, император, Сеятель… Я повертел лакированные картонки, опустил их обратно на стол.

Хмель сходил с меня на глазах. Я уже замечал неуверенность в движениях Ланса и то, что Дьини помалкивает, не подливая нам «Дракона».

– Будете играть? – повторил Риш. – В азю умеете?

Ланс покачал головой:

– Эт-то просто. – Риш начал раскладывать карты по три штуки. – Самая модная игра…

Он говорил на стандарте явно не потому, что признал в нас инопланетников. Просто это было модным, как французский у современников Пушкина.

– Значит, так… Берем карты…

– У нас эта игра называлась «ази», – сказал я. – Ланс, помнишь, я учил вас с Редраком?

Ланс кивнул, еще не понимая, что происходит. Я взял со столика видеофон, резко спросил:

– Как соединиться с Хромым? Живо!

– Шестьсот три… – начал Риш. И замолчал, изучающе оглядывая нас с Лансом. Укоризненно сказал: – Хромой сам решает, с кем ему говорить…

– Как страшно. Наш осторожный друг стал крупным мафиози! – заключил я и насмешливо спросил: – Ностальгировать – пить коктейль «Ностальгия». Так ведь, Риш?

Тот кивнул. Дьини заерзал и вполголоса сказал:

– Риш, это император Тара…

Риш захохотал, откидываясь на стуле. Под распахнувшимися полами пиджака блеснула рукоять бластера.

– А я… я великий и вечный… пастух… Ну, Дьини…

– Номер видеофона, – напомнил Ланс.

– Шестьсот тринадцать-семь-девять, – вдруг выпалил Дьини. Я с любопытством посмотрел на него. Он действительно был хорошим торговцем – и сейчас сделал рискованное вложение капитала.

– Откуда ты знаешь? – угрожающе спросил Риш. Похоже, он готов был потянуться за оружием. Но я уже набирал номер. На экране возникло симпатичное личико.

– Мне Хромого, крошка, – развязно потребовал я.

Последовала минута молчания.

– Память хорошая? – Тон я менять не собирался. Девица кивнула. – Скажи Хромому: «Редрак, ты засветил карты».

Последнюю фразу я произнес по-русски. Девушка исчезла с экрана.

– Если это пьяная шутка… – начал Риш. Но на экране видеофона уже появилось полусонное лицо его начальника.

– Привет, Редрак, – с облегчением сказал я. До этой секунды я вовсе не был уверен в правильности своей догадки. – Далеко же ты забрался, пилот.

– Меня всегда тянуло к отсталым мирам, – сказал Редрак. – Ты же помнишь, Сергей…

Я помнил. Но не удержался от замечания:

– На них ты обычно и влипал в неприятности.

Редрак кивнул. Мы стояли на плоской крыше его дома – огромного, приземистого, первый этаж которого занимали казино, ресторан и, похоже, небольшой бордель. На втором этаже располагались апартаменты Редрака-Хромого – главы преступного мира Ар-На-Тьина.

– Да, влипал… Но и зарабатывал неплохо. Помнишь, ты рассказывал мне о земных гангстерах, мафии, игорном бизнесе? Издевался, если уж начистоту…

Я улыбнулся. Да, издевался, представляя земных преступников типа Аль-Капоне разве что не магами и волшебниками.

– Поначалу я не принимал всерьез земной опыт. Но когда узнал, – в голосе Редрака появилась почтительная нотка, – что Земля – планета Сеятелей, то понял: так и надо действовать. Нашел этот мир… честно говоря, специально искал поближе к Тару. Помог им выбраться из экономической депрессии, стал уважаемым человеком. И начал создавать свое Монте-Карло. Местные законы поощряют азартные игры, не обкладывают налогами выигрыши.

– Не очень-то похож твой сарай на Монте-Карло, – честно сказал я.

– Конечно. Это для личного пользования, для местных игроков, для обучения специалистов. Но тридцать процентов игорных заведений Схедмона, сорок два – Шуура… и еще кое-где понемногу, принадлежат мне. А здесь игра идет по-крупному, Сергей. На минус седьмом этаже расположен генератор туннельного гиперполя. Игроки прибывают сюда напрямую, без всяких кораблей.

– Ого…

Редрак довольно улыбнулся и повторил:

– Игра идет по-крупному. В этом «сарае» трижды проигрывали целые планеты… неплохие причем.

– И сколько планет принадлежит тебе?

– Тех, что я выиграл, или тех, что купил?

Я засмеялся:

– Редрак, ты меня все больше поражаешь. И самое странное, что я не могу на тебя сердиться… Сколько у тебя планет?

– Восемь, – серьезно ответил бывший пилот «Терры».

– Включая Ар-На-Тьин?

– Да разве это планета… Твое здоровье, император.

Мы выпили еще по глотку глинтвейна из огромных металлических чаш. Стоять под серым небом, на пронизывающем ветру, и пить горячее вино с пряностями было полузабытым удовольствием моей юности.