Жаркая осень 1904 года  - Александр Харников

Только что на полигоне грохотали орудия, снаряды вдребезги разносили мишени на прямой наводке или накрывали цели на максимальной дальности осколочно-фугасными снарядами. Испытания шли не только для того, чтобы определить – достигнуты ли планируемые тактико-технические характеристики как орудий, так и боеприпасов, но еще и для того, чтобы установить степень износа техники и вероятность поломок. Испытывалось и удобство транспортировки, а также перехода из походного в боевое, и обратно, положение. Именно на эти испытания приехал генерал Бережной, потому что, если все пройдет успешно, первым артиллерию нового типа должен получить его корпус морской пехоты. Ну, не удовлетворяли Бережного ни трехдюймовки образца 1900 и 1902 годов, ни тем более орудия начала последней четверти XIX века.

Именно он настоял на снижении отката путем внедрения дульного тормоза и облегчении за счет этого лафетов. Дело в том, что до второй половины ХХ века военные болели своего рода «тормозобоязнью», считая, что он повысит заметность орудий при стрельбе, и ради его отсутствия шли даже на значительные ухудшения тактико-технических характеристик. Это вызывало либо уменьшение начальной скорости снаряда, отчего страдала дальность и бронепробиваемость для бронебойных снарядов, либо резко росла масса артсистемы, ибо для того, чтобы выдержать неослабленную отдачу, требовался более прочный лафет.

Но где-то с сороковых по шестидесятые годы ХХ века конструкторы все шире и шире стали применять дульный тормоз. Требования по мощности, дальности и умеренному весу все время росли, а сам тормоз оказался не таким тормозом, каким его малевали.

И вот продолжавшийся почти десять суток грохот выстрелов стих, и наступила тишина. Только горы пустых ящиков и стреляных гильз указывали на то, что здесь только что шла учебная боевая работа.

– Могу вас поздравить, – сказал Бережной, пожимая руку Маниковскому, – для первых полигонных испытаний результаты просто отличные. Теперь, скажите мне – что вы собираетесь делать дальше?

– Дальше мы вернем орудия на завод, – ответил Маниковский, – разберем их по винтику и определим степень износа и уязвимые места. Потом, на основании полученных данных, внесем изменения в конструкцию и произведем пробную партию пушек и гаубиц, которую и направим к вам на повторные испытания примерно через месяц. К весне по итогам ваших войсковых испытаний у нас уже будет готова конструкция для массового производства.

– Очень хорошо, – кивнув, сказал Бережной, – только учтите, что приказ на наше выступление может быть получен в любое время. Выбор в таком случае непростой: или воевать с противником наличными средствами, что возможно, если только у него отсутствует артиллерия, или же, наплевав на все, получить трехдюймовки со складов и потерять в мощности и подвижности огня.

– Мы постараемся решить эту задачу как можно скорее, – произнес Маниковский, – и вам не придется пользоваться устаревшим оружием. Но будем надеяться, что в течение двух ближайших месяцев ничего не случится – ведь мы и так работаем с максимально возможной скоростью.

– Да, – подтвердил Бережной, – мы надеемся, что вы успеете. На сем позвольте попросить у вас акт испытаний, чтобы я в нем расписался и мог выразить свое особое мнение, после чего я откланяюсь.

Полковник Маниковский пожал плечами и подал акт. Да, к настоящему моменту было сделано уже немало, но требовалось-то сделать в разы больше. И это касалось не только артиллерии. Технологические новшества, введенные на Обуховском заводе, теперь требовалось распространить на смежные производства, так же как свои новшества уже распространяет производство судовых моторов Тринклера. Но происходит все чудовищно медленно, потому что в России остро недостает не столько талантливых конструкторов – они есть, сколько инженерных кадров, технического персонала и обученных рабочих. И сколько ни дай – все будет мало.

15 сентября (2 сентября) 1904 года.

Петербург. Новая Голландия.

Глава ГУГБ Тамбовцев Александр Васильевич

«Ай да Медведь! Ай да сукин сын!» – невольно воскликнул я, получив данные наружного наблюдения и распечатку прослушки явочной квартиры, в которой Соколов – глава эсеров-максималистов, встречался с товарищем Герасимом, в миру – гражданином САСШ Сэмом Гольдбергом. А ведь они могли запросто нас провести, и лишь спецтехника из XXI века помогла нам узнать об их коварном замысле.

Моему агенту Никите, которого я внедрил в боевую организацию эсеров-максималистов, удалось войти в доверие к самому Медведю – Михаилу Соколову. Медведь сообщил, якобы по секрету, приехавшему в Питер из Нижнего Новгорода однопартийцу о готовящемся чудовищном теракте – покушении на главу внешнеполитического ведомства России Петра Дурново.

Нет, террористический акт максималисты готовили вполне реальный – нам удалось довольно много узнать о его подготовке. Только у меня сразу же возникло подозрение – почему такой опытный конспиратор, как Медведь, рассказал о нем недостаточно хорошо знакомому ему человеку? Что-то тут было не так… Моя чуйка, еще ни разу меня не обманывавшая, просто кричала мне: Медведь что-то скрывает! Но что именно?

Я еще раз попытался спокойно, без эмоций, проанализировать все, что мне стало известно от Никиты и от других моих источников, освещавших деятельность эсеров-максималистов. Итак, подготовка к теракту несомненно имела место быть. Но вот только почему об этой подготовке Медведь рассказал Никите? Может быть, глава эсеровской боёвки в чем-то заподозрил моего агента и через него решил слить «дезу» ГУГБ? Да, но в таком случае максималисты обычно не церемонятся с теми, кого они подозревают в сотрудничестве с охранкой. Выстрел в спину или нож в сердце – нет человека, нет проблемы… Да и к чему им сообщать подозрительному приезжему из Нижнего сведения о реальной подготовке покушения на министра иностранных дел? Как бы то ни было, но Никита жив, и Соколов продолжает встречаться с ним, при этом не выказывая никакой тревоги или настороженности.

Во время этих встреч Медведь продолжает ненавязчиво выпытывать у Никиты все о его двоюродном брате, который, согласно нашей легенде, работает истопником в Новой Голландии. Похоже, что глава эсеровской боёвки прикидывает – можно ли с помощью «брательника» Никиты проникнуть на тщательно охраняемую территорию Новой Голландии? Только для чего все это ему нужно? Не для того же, чтобы, проникнув, тут же добровольно сдаться властям? – Это даже не смешно…

Или он хочет освободить из нашей тюрьмы своих арестованных коллег по террору? – Так это тоже маловероятно. Террористы – люди далеко не сентиментальные, и рисковать своей жизнью для того, чтобы спасти жизнь чужую, они не станут.

А вот попытаться уничтожить всю нашу контору, захватить наши секретные документы, приборы, а если повезет, то и мою скромную особу в качестве «языка» – это да. Если все это у них прокатит, то те, кто прислал в Россию «товарища Герасима», отвалят Медведю солидный куш, после чего тут же его пристрелят. Михаил Соколов неплохо разбирается во всем, что связано с террором, но те, кто стоит за спиной Сэма Гольдберга – птицы более высокого полета. Весь их бизнес построен на крови, и убить одного человека, ну, дюжину, наконец, даже сотню-другую – это для них такая мелочь. У этих ребят сотни тысяч погибших ради их прибылей – просто строчка в финансовой ведомости.