Миры Артёма Каменистого. S-T-I-K-S. Окаянный - Антон Текшин

Он оказался стриженным худощавым азиатом лет под сорок, с широким лицом и узкими миндалевидными глазами. Но говорил чисто, без акцента. Москвич, что ли?

– В каком смысле, забивают? – перво-наперво уточнил я.

– Как скот. У внешников наши органы на вес золота, ты не в курсе что ли?

– Чего-о?!

– Ясно, свежак, – угрюмо заключил второй обитатель палаты – заросший по глаза детина, с татуировками на запястьях.

Этот точно мог бы на кулачках с Кирпичом силушкой померяться, хоть и выглядел он болезненно. Бледная кожа, круги под глазами – что-то это мне напоминает…

– Давно здесь? – со вздохом спросил азиат.

– Чуть меньше недели, – прикинул я, и вернулся к насущному. – Так что там с органами?

– Их вырезают. Периодически.

– На кой чёрт?! Незаконная трансплантация, что ли?

– Ой, мра-а-ак, – печально протянул азиат. – Тебя как звать-то? Алёша, небось, какой-нибудь?

– Полоз меня зовут, – жёстко ответил я. – Крёстный мой – Декан, только вот сгинул он практически сразу, не объяснив мне нифига. И если тебе это кажется смешным, то давай разговор сворачивать. Нет настроения что-то.

– Значит, продвинутый немного, уже легче, – примирительно ответил широколицый. – А то рассказывать с самых основ дело неблагодарное, никто этого не любит. Многие вообще брошюрку для таких вот печатают, чтоб не чувствовать себя попугаем. Меня звать Шумахер, почему так – долгая и скучная история. Этот вот угрюмый товарищ – Сыч, он у нас за старшего.

Заросший мужик кивнул и откинулся на подушки, проворчав:

– Тише бубните. Я спать собираюсь.

– И последнего нашего сокамерника, – улыбнулся азиат, указав на третьего узника, даже не приподнявшегося с кушетки. – Зовут Похер. Прошу любить и…

– Шумахер, твою же мать, узкоглазую! – раздалось на всю камеру. – Заманал уже! Покер я, придурок ты нерусский! Радуйся, что встать не могу…

– Если я ща встану, ты и дышать разучишься, – пообещал Сыч. – Затихли все.

– Ну чего он…

– Ну, раз ты Покер, – хитро прищурился Шумахер. – То ответь, что кого кроет – флеш или фулл-хаус?

– Конь калмыцкий твою маму кроет!

– Вот о чём и речь, – совершенно не обидевшись, хмыкнул азиат. – Так и бывает с теми, кто себе имя сам придумывает. Ладно, со знакомством покончили. Давай к оградке поближе, а то, не ровен час, Сыч и правда встанет.

Мы устроились у прозрачной стены, за которой, не спеша прогуливались надзиратели с дубинками.

– Скажи мне кто, что я окажусь в тюряге, где сидят приличные люди, а охраняют их конченые уркаганы, плюнул бы тому в лицо, – признался мой собеседник после долгой паузы, пока мы наблюдали за жизнью снаружи.

Снова показались аквалангисты с каталкой, но уже с противоположной стороны колодца, метрах в сорока от нас. Пациент им попался беспокойный, умудрившийся, дёргаясь в путах, сбросить с себя белоснежную простыню. К каталке подскочили «сизые» и мигом угомонили бунтаря дубинками.

Шумахер скривился, как от зубной боли.

– Твари…

– Расскажи мне о них, – попросил я.

– Пожалуй, с этого и начнём. Интернета с телевиденьем здесь нет, даже книги не выдают, остаётся только рассказывать новичкам, как же им не повезло. Видишь этих уродов в презервогазах? Это внешники и есть. Жители, как ни странно, Внешки – самой окраины обитаемых земель Улья. Он же Стикс, он же Беспросветная Жопа, называй, как хочешь. В отличие от нас, иммунных, вирус для большинства из них смертелен, вот и мыкаются в резине, дабы чего не подхватить. Пока всё понятно?

– Вроде бы да, вот только откуда они все? Тоже провалились?

– Каждый из своего мира. Тех, которые нашли сюда дорогу.

– Мира?!

– А, так ты и про мультивселенную не знаешь?! – спохватился Шумахер. – Ну, так лови подачу в девственный мозг – реальностей бесконечное множество, иногда похожих, иногда совсем разных. Вот оттуда все сюда и сыплются, как в отстойник.

– Хочешь сказать, что ты не с Земли? – не поверил я.

– С Земли, конечно, просто с чуть другой версии, чем твоя, родная. У кого-то Российская Империя до сих пор цветёт и пахнет, кто-то прям с первомайского советского митинга прилетает, а некоторые утверждают, что у них там диктатура и тоталитаризм махровый. Хотя различия могут быть и совсем мелкие – типа не тот автор на учебнике по математике. Двух совсем уж одинаковых миров найти трудно, да их, мне кажется, и не существует.

От такой информации голова чуть не закипела, но нечто подобное я уже испытывал во время встречи с Деканом, даже пульсирующее болью плечо принялось понемногу отпускать. Пошло на этот раз легче. Хотя бы стало ясно, откуда ноги растут у странных дат в деревне.

– Ладно, пусть так, – кивнул я. – Почему же внешники не перезаражались, когда впервые в ваш Улей не попали?

– Может и отъехал из них кто, поди теперь узнай, – пожал плечами азиат. – Но есть существенная разница между кораблекрушением и десантом. Весь фокус в том, что они в свои мирки спокойно возвращаются обратно. Как – хрен его знает, но факт доказан. И сразу предвижу самый популярный вопрос – вернуться хотя бы в чужую реальность не получится, ты хоть иммунный, но всё равно заражён, и это не лечится. Сечёшь, о чём я?

– Тому миру настанет конец.

– О, соображаешь! Поэтому те из внешников, кому посчастливилось заиметь иммунитет, сидят здесь безвылазно. К своим-то их уже не пускают. Таких, правда, совсем немного – считанные единицы, живут они в достатке и греют задницы исключительно на руководящих должностях. А не то совсем бы тут с мотивацией плохо стало.

– Так они все иностранцы?

– Это по-всякому, и русские даже попадаются. Миры-то разные. Но в нашем регионе преимущественно представители Европы и Северной Америки масть держат. На втором месте по популярности – центральная Азия.

– А охрана, получается, из местных?

– Ну да, их у нас мурами называют. Шестёрки внешников, на них вся грязная работа. Но, между тем, к ним так просто не попасть – нужно быть в прежней жизни лютым зеком, в крови по локоть. Смертность у них повышена, не без этого, но кандидатов полно всегда – никому ж не хочется быть добровольным донором.

При этих словах Шумахер против воли вздрогнул, видимо, припомнил не очень приятный эпизод.

– Так зачем же внешникам наши органы? – вернулся я к болезненной теме.

– Фармацевтика, мать её химию, – вздохнул азиат. – Мы для них святой Грааль и философский камень в одном флаконе. Иммунный же не болеет ни хрена и любую несмертельную рану может залечить, дай только срок. Вот они и наблатыкались безопасно извлекать из нашего ливера необходимые ферменты, на основе которых варганят свои лекарства… От всего.