Знак бабочки - Галина Ларская

Актриса Ангелина Томченко оказалась стройной длинноволосой брюнеткой среднего роста, но хорошая фигура с красивыми волосами с трудом компенсировали невыразительные, будто полустертые черты лица. Даже в гриме лицо оставалось неинтересным и настолько обыкновенным, что казалось, его невозможно запомнить ни с первого, ни со второго, ни с десятого взгляда. Ее партнер – актер Вениамин Смерницкий, играющий князя Михаила, был гораздо интереснее, даже актер второго плана, играющий друга Михаила, с которым парочка должна встретиться на морском берегу и поговорить о витающей в воздухе войне, тоже был интереснее Ангелины. Да, казалось, все, кого ни возьми, были интереснее и ярче этой женщины, непонятно как и зачем вообще подавшейся в актерскую профессию.

Не скрывая разочарования, Лера смотрела, как актеры репетируют.

Варю больше интересовали красавцы-мужчины в летних рубашках, штанах и сапогах по моде девятнадцатого века, а Марк откровенно скучал, не понимая, какой вообще имеет смысл все происходящее.

Режиссер скомандовал: «Камера! Мотор!» – съемки начались и… тут же закончились.

Актрисе солнце било в глаза, она ничего не видела. Подбежала костюмерша, поправила шляпку на ее голове. Съемки возобновились, но теперь на лицо падала тень, и не видно было самого лица. Актеров поменяли местами, чтобы все равномерно освещалось, и никому ничего не мешало.

«Камера! Мотор!» – но на этот раз актрису не устроило, как шагает партнер, слишком широко, она за ним не успевает, ей приходится неловко семенить, и смотрится это глупо. А потом ее не устроило что-то еще, и еще, и опять…

Массовка заскучала, кто-то начал зевать, кто-то отошел покурить.

Марк покрутил головой в поисках тени, отошел под одинокое раскидистое дерево и уселся на землю.

– Боже, как жарко, – сказала Варвара. – Пойду в автобус, сниму сарафан из-под платья, а то сварюсь вкрутую.

– Давай, а я здесь постою. Если почувствую, что близок солнечный удар, найдешь меня под деревом рядом с Марком. Надеюсь, я буду в сознании.

Варя пошла к автобусу, а Лера осталась наблюдать за процессом, который все больше и больше хотелось назвать «гиблым».

Актриса словно задалась целью всех, абсолютно всех вывести из себя. На месте режиссера Лера давно бы ударила бы ее чем-нибудь, чтобы привести в чувства, хотя бы бутафорской саблей, но Петр демонстрировал железную выдержку и спокойствие, которому можно было только позавидовать. Зато в толпе пару раз мелькнуло перекошенное от злости лицо Станислава Семенецкого, а после очередного скандала актрисы он и вовсе ушел в свой микроавтобус и не показывался из него, пока проклятые сцены наконец-то не сняли каким-то чудом.

К этому счастливому моменту с людей из массовки, одетых в штаны и платья из плотной, жаркой ткани, уже лило в три ручья, отчего у всех без исключения потек грим, изображающий летний полевой загар.

Гримерша поправила «загар», и Лера пошла к дереву будить крепко спящего Марка.

– Что, все закончилось? – Он сел и потянулся, зевая.

– С первыми сценами вроде да, теперь нас будут снимать. Хочешь посмотреть?

– А эта визгливая тетка тоже будет?

– Нет, сейчас только мы пойдем по дороге, без главной героини.

– Тогда посмотрю.

Массовке раздали бутафорские косы, вилы, проверили, не выглядывает ли у кого из-под платьев современная обувь, и вывели на исходную позицию.

Проход крестьян сняли с двух дублей. В следующей сцене крестьяне должны были встретиться на дороге с главными героями, раскланяться и пойти дальше. И тут опять началось. Оставалось только поражаться неутомимости актрисы Томченко в капризах, придирках и непоколебимому спокойствию главного режиссера.

К двадцать пятому дублю дядя с мясистым носом, которому приходилось таскать на плече пускай и бутафорскую, но все-таки достаточно тяжелую косу, бросил свой инвентарь в дорожную пыль, сказал, что больше он так не может, кончилось у него здоровье, и пошел куда глаза глядят.