Кодекс чести - Евгений Гаркушев

Я объяснил Дженни, что мы, как правило, соблюдаем посты, во всяком случае, некоторые, и предложил ей мяса – если она хочет. В холодильнике всегда найдется или окорок, или холодные котлеты, или хотя бы жареная курица… Девушка с негодованием отказалась:

– Мне давно уже хотелось стать вегетарианкой. Очень кстати, что у вас начался пост.

– Нет, какого-то особенного поста сейчас нет. По средам и пятницам рекомендуется воздерживаться от употребления мясной пищи. Ну и от злых помыслов, конечно…

Хорошо понимая, что Дженни не преминет отчитать меня, я все же дал ей такую возможность. И она не растерялась:

– Выходит, есть мясо в пятницу – грех, а убить человека – нормально?

– Но я ведь никого не убил. И не собирался, между прочим.

– Зато пролил кровь!

– Это было наименьшим злом в данной ситуации…

Во дворе послышался скрип – будто старое дерево качнулось под сильным порывом ветра. Только ветра на улице не было. Да и деревья у меня во дворе прежде не скрипели.

Дженни вздрогнула и посмотрела на темное пятно окна.

– Там кто-то ходит!

Мне звук тоже не понравился, но вида я не подал.

– Кошка?

Тут раздался звук падающего тела.

– По меньшей мере тигр… Или медведь. Сюда мог пробраться медведь?

По выражению лица Дженни я понял, что она не шутит, и рассмеялся. Водка, шпаги и медведи. Какие еще ассоциации возникают у добропорядочных американцев, когда речь идет о России? И не важно, что мы живем в степной зоне, что и в лесу сейчас найти медведя очень проблематично. Если мы в России, прежде всего стоит опасаться медведя. Может быть, даже белого медведя.

Я подошел к окну, открыл тяжелую раму с решеткой и витражом, выглянул наружу. Чей-то силуэт мелькнул в саду. Неизвестный поспешно перелез через забор и побежал по улице. В сумерках не удалось рассмотреть незваного гостя хорошо.

– Кто здесь? – Мой крик прозвучал в ночи отчетливо, но никто не отозвался.

У соседнего дома взревел двигатель. Я подбежал к камину, сорвал со стены шпагу, принадлежавшую прежде отцу – за своей нужно было идти в другую комнату, – бросился на первый этаж… Но, пока спускался, открывал засовы на входной двери, бежал через двор, автомобиля и след простыл. Кто здесь стоял, куда уехал? Соседи у меня степенные люди, по ночам не шастают, сидят дома. Машину, на которой приезжал неизвестный, вряд ли кто видел.

– За нами следят? – просто и без испуга спросила Гвиневера.

– Может быть, – не стал спорить я. – Вот только кто и зачем? Мне это не совсем понятно…

– Служба безопасности?

– Зачем?

Я и в самом деле не думал, что контрразведка могла заинтересоваться моей гостьей. И тем более мной. Хотя… В жизни бывает всякое. Одно «но» – контрразведчики никогда не стали бы работать так грубо. Там служили профессионалы – вряд ли я застал бы кого-то из них перелезающим через забор. Да и покушение на нас в рабочем квартале… В схему повышенного внимания к нашим персонам службы безопасности оно никак не укладывалось. А ведь то нападение произошло неспроста. Это Дженни могла подумать, что в России – дикие нравы, но я-то знал, что поведение жителей было крайне нетипичным, что случаев нападения жителей на граждан практически не бывает. Каждый – чрезвычайное происшествие.

– Ты не забыл? Я ведь американка.

– Мы не считаем каждого американца шпионом. Да и контрразведчиков, если бы они и в самом деле за нами следили, мы бы вряд ли заметили. Существует масса технических возможностей…

– Это ты говоришь для того, чтобы я каждый раз оглядывалась, входя в ванную комнату? И не чувствовала там себя одинокой?

– Не думаю, что кто-то будет следить за тобой в моем доме. Это противозаконно. Разве что соседские мальчишки в бинокль – если ты не станешь закрывать окно.

– А как же понятия о чести?

– Ну, что плохого в том, чтобы поглазеть на красивую девушку? Пусть и с помощью бинокля.

– Значит, я стану закрывать окно.

Гулять мы не пошли. Долго сидели у камина, потом смотрели телевизор – совместный русско-китайский фильм о войне с Японией в 1895 году – «Битва за Сахалин». После этого патриотического фильма между нами даже возник небольшой политический диспут. Дженни не удержалась и отметила:

– В ответ на попытку самураев захватить Сахалин вы отобрали у них и Хоккайдо.

– Россия и Япония в состоянии войны, – не стал спорить я. – Хотя перемирие продолжается уже сорок лет. Нам нужны гарантии безопасности Родины. На Хоккайдо стоят базы крылатых ракет. Мы не можем рисковать Владивостоком и Сахалином.

– И пять ударных бронетанковых дивизий вы держите в Монголии из соображений безопасности?

– С южных границ Монголии до Пекина рукой подать, – усмехнулся я. – Сайн-Шандское соединение может дойти до китайской столицы за три дня – взламывая линии обороны противника. Да, мы должны позаботиться и об этом стратегическом направлении – политика Китая непредсказуема. Если не будет монгольского буфера, китайцы легко могут отсечь восточную часть страны от западной. Кстати, мне предлагали служить в танковых войсках в Сайн-Шанде. Но я выбрал пехоту. А ты, конечно, осуждаешь нашу имперскую политику?

– Мне кажется, вы могли бы более рационально использовать свои природные ресурсы и людской потенциал. Сколько лет ты отдал армии? Зачем вам столько оружия? Ведь, кроме Соединенных Штатов и Китая, у России нет реальных соперников.

– Я бы не стал скидывать со счетов Германию, Великобританию, арабские государства… Впрочем, оставим большую политику, Дженни! Мы живем так, как живем. Давай лучше подумаем о завтрашнем приеме… Ты по-прежнему не хочешь, чтобы я тебя с кем-то на нем знакомил?

– Да. Но не в том случае, если отказ ведет к дуэли.

– Хорошо. Я постараюсь не переходить этой грани.

Проснулся я в тот момент, когда дверь в мою спальню открылась, но не мог оторвать голову от подушки. Сны мешались с явью, открыть глаза было так тяжело… Несколько быстрых шагов, и чьи-то руки стащили с меня одеяло.

– Никита! Никита! Смотри, что бросили мне в окно!

Неимоверным усилием воли я собрался и сел в постели, едва не ударив головой склонившуюся надо мной Дженни. Открыл глаза, пытаясь разглядеть то, что она держала в руках. Что-то розовое… И серое. Вроде бы не граната. Все остальное, что могут бросить в окно, не настолько опасно.

Два раза моргнув, я разглядел, что показывала мне девушка. Довольно увесистый камень, завернутый в розовую, очень праздничную, даже, можно сказать, кокетливую бумажку. Точнее, он уже не был завернут – просто лежал на смятом листе бумаги. Это была записка.

Убирайся обратно в Америку, если тебе дорога твоя жизнь. Мы найдем способ тебя достать. Ни один шаг по нашей земле не будет для тебя безопасным. Янки, гоу хоум. Антиамериканская русская лига.