Город Наверху - Кир Булычев

– Ты слышал, – спросила Наташа, – как ночью кто-то скребся?

В палатке было тепло, сухо и пахло озоном. Стенд с прикрепленной к нему бронзовой фигуркой медленно поворачивался, и фигурка будто шевелилась под меняющимся светом ламп.

– Вот, – сказал Такаси, нажал кнопку и остановил медленное и сложное движение стенда. Защелкала камера, снимки с прерывистым шорохом выползали из автомата и со звуком, почти неразличимым, подобно тому, что издает, лопаясь, мыльный пузырь, падали в стопку уже готовых отпечатков.

– Вот и хорошо, – сказал Такаси, поднимая верхний отпечаток и протягивая Наташе. – Правда, даже лучше, чем в натуре?

Наташа рассеянно сравнила снимок и оригинал, но разницы не увидела.

– Это был не кто-то, – сказали Такаси, начиная новую серию сложных манипуляций с подсветкой. – Это был тигр, но не знаю, как он прорвался через загородку.

– Ты с ума сошел, – сказала Наташа. – Опять розыгрыш?

– Я видел следы, – сказал Такаси. – И Круминьш их видел.

– Я не пойду на раскоп, – сказала Наташа. – Ничего себе мужчины, которые не могут одолеть паршивого тигра.

– Если он паршивый, тебе нечего бояться, – сказал Такаси.

Наташа любовалась точностью, быстротой и кажущейся неторопливостью движений Такаси.

– Когда он меня съест, – сказала она, – мне будет все равно. А Кирочка Ткаченко видела привидение.

– А почему здесь не быть привидениям? – сказал Такаси. – Здесь обязательно должны быть привидения. Очень подходящая для них обстановка.

– Привидение голубое, – сказала Наташа, – и довольно быстро ходит.

– Я думаю, – сказал Такаси, снимая со стенда фигурку и укрепляя на ее место стеклянный сосудик на пяти коротких ножках, – что ночью духи этого города наглеют. Здесь когда-то скопилось столько боли и смерти, что всякая нечисть купается в поле страдания, как в теплом бассейне.

– Не пойму, – сказала Наташа, – когда ты говоришь серьезно?

– Я всегда говорю серьезно с глубокоуважаемой аспиранткой.

– Я в тебе разочаруюсь, Така, – сказала Наташа.

– Лучше сейчас, чем потом, когда мы проживем вместе десять лет и у нас будет десяток детишек.

– Для тебя нет ничего святого, – возмутилась Наташа. – Я пошла на раскоп. Я бы тебя возненавидела, но ты недостоин моей ненависти.

– Жаль, – сказал Такаси, и стенд вновь пришел в движение.

Кончив работу, Такаси взглянул на пленку, которой была затянута дверь. Пленка была матовой, но цвет ее говорил о том, что с гор опять налетел осенний ветер, принес сизые грозовые тучи, которые проплывают над городом, пугая ливнем. Такаси накинул куртку, прорвал пленку и вышел наружу. Пленка затянулась снова, защищая от пыли палатку и лабораторное оборудование. Остальные палатки стояли в ряд на жухлой траве и казались яблоками, выступающими над водой оранжевыми боками.

Ветер с гор дул порывами. Такаси опустил очки и подумал, что все на свете несет в себе одновременно добро и зло. Археологи мечтали о дожде все лето, а теперь, когда дожди должны были вот-вот начаться, хотелось, чтобы осень еще задержалась. Раскоп превратится в рыжее болото, и сезон окончится. Следопыты уйдут на Южные острова, остальным предстоит укладка, упаковка, перевозка трофеев на корабль – дела обычные и скучные.

От палаток тянулась разбитая вездеходами дорога, исчезала в кустарнике, снова появлялась узкой светлой полосой на пустыре и окончательно пропадала среди ржавых холмов, из которых, как иглы морского ежа, высовывались проржавевшие фермы и балки – остатки домов.

– Ты на раскоп, Така? – спросил Станчо Киров, который сидел на песке перед вездеходом, обложившись запасными частями, инструментами и опутавшись проводами, будто попал в паутину. Киров привез сюда новые модели вездеходов и испытывал их. Машины были очень прогрессивными и остроумными, но часто ломались, за что Станчо ругал их, как непослушных детей, и, разбирая, поражался их зловредности.

– На раскоп, – сказал Такаси.

– Подожди полчаса. Я тебя подброшу.

– Спасибо. Я хочу пройтись пешком.

Киров удивился, он был уверен в том, что машины создаются специально для того, чтобы никто не ходил пешком. Хождение, говорил он, возвращает человека к первобытным временам. Не для того человек стал царем природы, чтобы утруждать свои ноги.