Выживания не гарантирую - Андрей Лазарчук

– У меня нет сведений оттуда. Боюсь, что погибли все. Но чудеса еще случаются…

– Что вы искали, Зигфрид?

– Я не знаю. Это была операция отдела внутренней безопасности.

– Не знаете? У меня были другие представления о субординации в вашем отделе.

– Так и было, рейхсфюрер. Но я ввел режим «глухих переборок». И приказал даже мне не докладывать о частностях…

– С чем это связано?

– Есть подозрения на утечку информации из отдела.

– Достоверные?

– Не очень. Но есть.

– Куда утечка? К Мюллеру?

– К Мюллеру – это само собой. Боюсь, что дальше.

– Но через Мюллера?

– Собственно, именно это мы и пытаемся выяснить. Над этим работает один из лучших наших сотрудников, штурмбаннфюрер Штурмфогель. Думаю, через два-три дня мы будем знать всё.

– Вот что, Нойман… Предупредите этого вашего Штурм… сотрудника – сугубо секретно – чтобы даже не пытался разобраться в том, что в тридцать седьмом – сороковом происходило в Дрездене. Понимаете меня?

– Вы хотите сказать…

– Да. Боюсь, что ваши расследования и эта чудовищная бомбардировка – связаны самым прямым образом… Геббельс требует расстрелять всех пленных летчиков – сорок тысяч… Мне кажется, иногда этот сноб ведет себя, как глупый злой мальчишка с окраин… вы поняли меня, Нойман?

– Да, рейхсфюрер. Я могу идти?

– Идите. И вот что. Послезавтра я жду вас с кратким докладом по поводу этой… утечки.

Женева, 13 февраля 1945. 12 часов

Яхта ткнулась носом в причал – чуть сильнее, чем следовало; Ультиму, стоявшую на носу, бросило вперед, но она лишь изящно качнулась, держась за штаг. Она была в тельняшке и матросском берете.

Рекс и Хельга замерли у штурвала – плечом к плечу…

– Прекрасно, – сказал Антон, заметно растягивая «е». Штурмфогель уже обратил внимание, что по акценту не удается определить, кто из бойцов «Гейера» в каких краях родился и вырос. Впервые он услышал какую-то речевую особенность. Откуда он, наш Антон-Хете? Из Риги?

Штурмфогель мысленно нарисовал себе на руке крестик: обращать внимание на те следы акцентов, которые пробиваются иногда у ребят сквозь языковую замуштрованность… Зачем? Зачем-то. Пригодится.

Он вернулся в небольшую затемненную комнату, где сидели Алим и Полхвоста – вернее, то, что от них осталось.

…Нет – там, в Ираклионе, Алим одно дело вроде бы сделал: за Ортвином, похоже, была слежка. Сам Ортвин пробежал наблюдаемую площадь очень быстро, без остановки, не проверившись. А на одном из следующих – и последних – рисунков, которые сделал Полхвоста, изображен высокий полнолицый мужчина в кожаной летчицкой куртке (на двух, мысленно поправил Алима Штурмфогель: вот он стоит и оглядывается с видом праздношатающегося, а вот обходит дом, в который вошел Ортвин…) – и сразу после этого Полхвоста заскулил, сказал, что больше не может, что тот, в ком он сидит там, внизу, бунтует и рвется, и уже все силы уходят только на то, чтобы удерживать его… Алим с трудом выволок Полхвоста из ямы, которую этот ребенок для себя вырыл (жутковатое зрелище: яма в форме человеческой головы изнутри – с дырой на месте одного глаза; через этот глаз Полхвоста и смотрел наружу…); мальчишка был совсем обессиленный, и они направились было к порту, но тут!им навстречу – наверху! – попался тот самый мордатый в летной куртке, которого Полхвоста только что видел внизу…

И вот тут-то Алим ошибся. Переосторожничал. Надо было спокойно идти себе в порт, садиться на паром и плыть на материк. Но тот мордатый как-то так посмотрел… будто узнал, или заподозрил, или что-то еще. А рисунки – их же нужно было доставить во что бы то ни стало…

И Алим решил выбираться не морским путем, а через Лабиринт. Он подозвал извозчика, и они поехали в Кноссос.

Грек честно предупредил их, что в Лабиринте неспокойно и лучше туда не соваться, особенно с мальчиком. Но Алим хаживал через Лабиринт и в шторм. Он отмахнулся…

– Но мы же принесли рисунки, – сказал он почти беспомощно. – Мы принесли…

– Да, Алим. Вы принесли. Это очень важно. Очень. Ты молодец. И Полхвоста молодец. Вечером вас отвезут в Берлин, а там есть специалисты. Я слышал о подобных случаях. И людям сумели помочь. Вам тоже помогут.

Штурмфогель надеялся только, что голос не выдает его. Хорошо, что Алим ничего не видит… Полхвоста уже одеревенел окончательно, а теперь и рука Алима, приросшая к мальчишке, истончалась и приобретала цвет сухого топляка. Штурмфогель действительно слышал о подобных случаях… помочь уже нельзя было, даже отрубив Алиму руку – невидимые древесные волокна проросли все его тело насквозь. Хотелось верить, что он хотя бы не чувствует боли…

Берлин, 13 февраля 1945. 13 часов

Юрген Кляйнштиммель вернулся из Берна, где встречался с одним из своих личных агентов – офицером швейцарской полиции. В Швейцарии, как ни странно, никогда не существовало официального органа по делам Верха, и те банкиры, журналисты, офицеры, промышленники, политики и чиновники, которые имели пси-компоненту личности и, следовательно, проявляли интерес к дальнейшей судьбе Верха, объединялись в масонскую ложу «Черный Альп». Именно они содействовали началу переговоров между пси-персонами воюющих стран…

Швейцарцы располагали существенной информацией. В частности, по своим каналам они тоже узнали о готовящемся покушении, но в несколько другой интерпретации: целями командос должны были стать не Гиммлер и Борман, а Гиммлер, Рузвельт и Сталин в своих верхних воплощениях; главное же, теперь стало известно (Юрген не подал виду, что слышит об этом впервые), что предполагается их личная встреча где-то в лесу Броселианда – и об этом уже ведутся переговоры. С германской стороны делегацию возглавляет Рудольф фон Зеботтендорф.

Почему-то именно это тревожило как-то по-особому. В присутствии старого дурня все планы начинали ломаться, всё оборудование – портиться, предметы изменяли свойства, а люди могли вести себя нелепо и непредсказуемо: так, профессор Гербигер, который лупил фюрера палкой и прилюдно орал ему: «Заткнись, тупица!» – в присутствии Зеботтендорфа робко молчал и ходил на цыпочках…

Оформив полученную информацию в форме резюме донесений разных агентов, Юрген отправился к шефу.

Крит, авиабаза Вамос, 13 февраля 1945. 16 часов

Волков закатил мотоцикл за сараюшку, чтобы не вводить в соблазн случайных прохожих, и по каменистой тропке поднялся наверх, до развалин. Здесь он сбросил рюкзак, раскатал по земле кусок овчины, лег на бок и стал смотреть вниз.

Сверху аэродром производил отвратное впечатление: как след каблука на лике иконы. Волков не был религиозным – как не мог быть религиозным никто из знающих, что такое Верх, – но с некоторых пор его притягивала к себе обрядовая сторона религий. Собиравшиеся вместе жалкие безверхие людишки на какие-то минуты возвышались над собой, тянулись, почти проникали… Хотя бы за это их стоило уважать.