Костяные часы - Дэвид Митчелл

Холли расстроенно смотрит на меня:

– Надеялась, что ты поверишь.

– Во что? В твоих радиолюдей? В то, что было на Роттнесте? В то…

– Помнишь, как в Хей-он-Уай мы с тобой раздавали автографы в книжной палатке? Мы тогда сидели в двух шагах друг от друга, и у меня возникло некое знание. Очень четкое. О тебе.

Двери лифта закрываются. Вспоминаю, как Зои в период увлечения фэншуй утверждала, что лифт – челюсти, пожирающие удачу.

– Обо мне?

– Да. Очень странное. И с тех пор оно не изменилось.

– И что же тебе открылось? Говори, не томи.

Она нервно сглатывает:

– Паук, спираль, одноглазый тип.

Жду разъяснений. Она молчит.

– И что все это значит?

– Понятия не имею, – удрученно говорит Холли.

– Но потом ведь становится понятно, что имеется в виду?

– Обычно да. В конце концов. Но вот это… тут все как-то затянуто.

– Паук, спираль, одноглазый тип… Что это? Список покупок? Название танцевальных па? Строчка из дурацкого хайку?

– Честное слово, если бы я знала, то сказала бы.

– А вдруг это просто какая-то случайная хрень?

Холли с легкостью соглашается:

– Возможно. Да. Да, конечно. Не бери в голову.

Из лифта выходит старик-китаец в розовой рубашке «Лакост», светло-шоколадных брюках и туфлях для гольфа. С ним под руку идет модельной внешности блондинка в неглиже из паутины и золотых монет; на лице – какой-то инопланетный макияж. Парочка сворачивает за угол.

– Может, это его дочь, – замечает Холли.

– Вот ты говоришь, оно не изменилось. Это как? – спрашиваю я.

Холли, наверное, жалеет, что завела разговор на эту тему.

– В Картахене, в президентском дворце, у меня возникло точно такое же ощущение. И я слышала те же самые слова. И на острове Роттнест тоже. Еще до того, как я стала… вещать. И теперь то же самое, если я настроюсь на твою волну. Фокус с монеткой я показала для того, чтобы тебя подготовить, чтобы ты серьезно воспринял эти слова: спираль, паук, одноглазый тип. Вдруг когда-нибудь… – Она пожимает плечами. – Вдруг пригодится?

Лифты тихо гудят в турбошахтах.

– Но какой смысл в этом знании, если оно такое непонятное? – спрашиваю я.

– Не знаю, Криспин. Я же не оракул. Если б я знала, как все это прекратить, то так бы и сделала.

С языка неудержимо срываются глупые слова:

– Ну, ты на этом неплохо заработала.

На лице Холли последовательно отражаются изумление, обида и раздражение, и все это за пять секунд.

– Да, я написала «Радиолюдей», сдуру решив, что если Джеко жив, если он где-то там… – она сердито обводит рукой бескрайнюю панораму за окном, – то, может быть, он это прочтет или кто-то, возможно, узнает его по описанию и свяжется со мной. Полная фигня, конечно, потому что Джеко наверняка давным-давно нет в живых, но я не могла иначе. Я смирилась с видениями, я живу им вопреки. И не смей говорить, что я на них наживаюсь! Не смей, слышишь?!

– Да. – Я закрываю глаза. – Прости. Я не это имел в виду… Я…

Мои преступления, мои проступки. Им несть числа…

Слышу, как закрываются двери лифта. Ну вот. Она ушла.

Бреду по коридору в номер, на ходу отправляю Холли эсэмэску с извинениями. Завтра утром, когда мы оба выспимся, я ей позвоню и мы встретимся за завтраком. На дверной ручке моего номера 2929 висит черная сумка с шитыми золотом рунами; вышивка аккуратная, сделана с душой. В сумке книга под названием «Твой последний шанс», имя автора – Солей Мур. Никогда о ней не слышал. Или о нем. Полная хрень, это сразу ясно. Ни один уважающий себя поэт не проявил бы такой тупости и не стал бы воображать, что я стану читать невесть кем подсунутые сонеты только потому, что их положили в расшитую золотом сумку. Интересно, как эта особа узнала номер моей комнаты? А, ну мы же в Китае. Без подкупа не обошлось. Неужели взятки берут даже в гостинице «Шанхай Мандарин»? Да какая разница? Я устал, как последняя сволочь. Вхожу в номер, швыряю в мусорную корзину книжонку в расшитой сумочке, с наслаждением опустошаю переполненный мочевой пузырь, заползаю в постель и проваливаюсь в сон, как в карстовую воронку…