Господин мертвец. Том 1 - Константин Соловьев

– Тогда я для вас – просто Генрих.

– Принято, Генрих.

– Спасибо, Дирк.

Они рассмеялись без всякой на то причины, и неловкость момента полностью растворилась в этом смехе. Дальнейший путь они продолжили бок о бок, как два старых приятеля, уступая друг другу право пролезть в щель между проволочных заграждений.

«И верно, он неплохой парень, – думал Дирк, обходя воронки. – Как я и предполагал. И нет ничего удивительного в том, что он смотрел на живых мертвецов с таким неприятием. Когда-то я смотрел на них так же».

– Вам, наверно, много рассказывали про Чумной Легион? – предположил он вслух.

– О, немало. Только теперь я начинаю задумываться о том, много ли в услышанном правды.

– Слухи всегда бегут впереди нас. Более того, некоторые из них Орден официально не опровергает. Своего рода работа на публику. Хотите о чем-то спросить?

– Мое любопытство настолько очевидно?

– Не очевидно, но ожидаемо. Спрашивайте.

– А вы обещаете отвечать правдиво?

– Клятва ровно в полночь на пустом черепе вас устроит? – Дирк шутливо козырнул.

– Ваши тоттмейстеры и в самом деле спят в гробах? – быстро спросил Крамер и сам смутился, до того по-детски это прозвучало.

Дирк едва не рассмеялся, хоть и ожидал чего-то подобного.

– Вот уж вздор. Какой человек в здравом уме станет спать в сосновом ящике? И нет, раз уж разговор зашел об этом, тоттмейстеры не совершают обрядов на кладбище, разрывая свежие могилы, не клянутся на еще бьющемся сердце и вполне свободно вступают в связи с обычными женщинами.

– Надо же.

– Обычные предрассудки и слухи. Люди часто приписывают объекту своих страхов еще более ужасающие свойства. Ну а тоттмейстеры всегда вызывали множество самых жутких подозрений. По большому счету они не отличаются ничем от прочих магильеров и, если не считать чары, вполне обычные люди.

«Если обычным может быть человек, который способен заглянуть на другую сторону огненной реки, разделяющей царство живых и мертвых, – подумал Дирк, но вслух говорить этого не стал. – И ты зря боишься тоттмейстеров, приятель, уж с тобой-то они сделать ничего не могут. Вот был бы ты мертв…»

– Ничего себе обычные люди. – Крамер только головой покачал. – Когда ваш тоттмейстер в штаб заходит, у закаленных фронтовых офицеров коленки трясутся. Это тебе не школьников пугать. Да я и сам это ощущал. Как взглянет, так душа в груди замерзает. В жизни такого взгляда не встречал.

– Тогда надейтесь не встретить его и в смерти.

От этого каламбура Крамер поежился, как от порыва холодного ветра.

– Нет уж, я эту бумагу никогда не напишу. Даже под пыткой.

– Если наше весеннее наступление так и завязнет во фландрийском болоте, многое может и перемениться, Генрих. Кто знает, может, когда-нибудь для вступления в Чумной Легион уже не придется писать при жизни прошение?..

– Шутите? – губы лейтенанта Крамера, разбитые и бесформенные, ухитрились скривиться в кислой улыбке. – Чтоб свободного человека и доброго христианина отправляли в Чумной Легион против его воли? Полноте, кайзер никогда не допустит подобного. Даже если он окончательно рехнулся с этой войной.

– Кайзер хочет выиграть войну. Или, как минимум, вытянуть Германию из той бездны, в которой она оказалась. Если для этого ему потребуется армия мертвецов…

Дирк не закончил. У него были свои представления о том, как выглядит ситуация на фронте глазами кайзера. Представления, которые Крамер в силу некоторой наивности вряд ли был готов разделить.

– Еще вопросы?

– Допустим… Это правда, что вы не можете есть обычную пищу?

– Да, это так. Но не потому, что питаемся только человечиной. Наши внутренние органы мертвы, сердце не бьется, и крови в венах давно нет. Пища, оказавшаяся в желудке, просто будет портиться и разлагаться. То же самое, что кинуть ее в тесный шкаф и забыть там.

– Значит, вы не можете даже пропустить стаканчик?

– При всем желании. Некоторые носят с собой фляжку с коньяком, просто чтобы вдыхать его запах. Но обоняние обычно отказывает первым. Какие-то тонкие рецепторы… Впрочем, я не врач.

– А табак?

– Некоторые курят. Если легкие уцелели, отчего бы нет… Но это больше по привычке. Некоторые привычки уходят очень неохотно.

– А…

– Нет, – быстро сказал Дирк, поймав его взгляд. – Это тоже нет. Я же говорю, у нас отсутствует кровообращение. Это многое меняет. Кроме того, еще не родилась та женщина, которая стерпела бы подобное.

– Господи… – кажется, Крамер с трудом подавил желание перекреститься. – Извините, Дирк. Я не хотел вас обидеть. Просто к этому… достаточно сложно привыкнуть.

– Ничего страшного, я тоже долго к этому привыкал. Оказавшись пушечным мясом в самом прямом смысле этого слова, на многие вещи начинаешь смотреть иначе. В этом нет ничего удивительного. Что еще рассказывают про нас в траншеях? Что мы ненавидим все живое и в деревнях, которые проходит Чумной Легион, не остается даже котов? Что от нашего взгляда сворачивается молоко? Что достаточно прикосновения мертвеца к человеку, чтобы тот заболел тифом?

От внимания Дирка не укрылось то, как Крамер рефлекторно обтер правую руку о китель. Наверно, эта рука до сих пор помнила прикосновение руки мертвеца, твердой и холодной.

– Многое болтают… – уклончиво ответил лейтенант Крамер. – Низшие чины любят потрепать языком, и полк полнится самыми разными, подчас и дикими слухами. Например, всякий солдат уверен, что французы начинают свой день с поедания жареной лягушки. И за каждого убитого немца им платят по золотой монете. Или, например, блох они не травят, а держат наподобие домашних питомцев. Фронт, сами понимаете… Выпускники университетов здесь редко встречаются.

– Про французов вечно болтают. И про иванов. И про томми. Но с ними мы, по крайней мере, воюем…

– Мы воюем со всем, что нас пугает, и пугаемся всего, с чем воюем. Мертвецы – это оживший страх многих тысяч людей. Должно быть, пройдет еще немало времени, прежде чем с вашим братом свыкнутся здесь, на передовой.

– Слова не штурмового лейтенанта, а философа. – Дирк усмехнулся. – Да, возможно, когда-нибудь, если эта война продлится достаточно долго, Чумной Легион заслужит себе определенную славу. Нет, брататься с нами никто не станет, да и гнилым мясом называть будут по-прежнему. Но начнут уважать. Только здесь. В тылу нас не примут никогда. Можете не спорить, лейтенант. Впрочем, вы, кажется, и не собираетесь. Для обычного человека, не державшего в руках винтовки, мы останемся бездумными кровожадными чудовищами, насмешкой над жизнью, тоттмейстерским проклятьем человеческого рода. Даже если штурмом возьмем Париж и повесим Клемансо на собственных кальсонах под Триумфальной аркой.

Лейтенант, еще минуту назад собиравшийся возразить, махнул рукой и произнес лишь одно слово: