Кодекс чести - Евгений Гаркушев

– А когда была революция?

– В семнадцатом году.

– В тысяча девятьсот семнадцатом?

– Конечно! Ты меня пугаешь, Никита! Или только и ждешь, чтобы выдать врагам?

Маша выглядела очень испуганной. Казалось, шевельнусь я сейчас – и она закричит.

– Не забывайте, что я гражданин, Мария. Офицер. Русский офицер. Как вы могли подумать, что я способен выдать вас кому бы то ни было? Если я смогу держать в руках шпагу, то буду защищать вас до последней капли крови.

– Ничего не понимаю, – прошептала девушка. – Я могла бы понять, будь вы из прошлого. Но эта винтовка… Проигрыватель… Неужели я сама попала в будущее? Тогда я совсем не понимаю, что случилось со страной? Немцы захватили Россию? Белогвардейцы вернулись? Вы ведь не из простых, Никита, я сразу поняла. Но это ведь случается – дворяне тоже служат в армии. Иногда.

– Дворяне служат иногда? – изумился я. – А кто же служит постоянно?

– Дети рабочих и крестьян. Пролетариат.

– Зачем же служить в армии детям рабочих, если они собираются продолжать ремесло отца?

– Чтобы защитить страну.

– Этим должны заниматься профессионалы, которыми и являются дворяне… Граждане…

Мне стало зябко. Лицо девушки плыло перед глазами. Словно почувствовав мое состояние, она положила мне на лоб ледяную ладонь. Я невольно поморщился.

– Да у тебя жар, Никита! Сейчас накрою тебя шинелью. Ты спи, спи. Ничего не бойся… – Голос девушки прерывался. – Я тебя не выдам. Все равно не выдам.

Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. Когда очнулся, понял, что не могу больше спать. Мария дремала в углу, свернувшись калачиком на каких-то тряпках. Ей было холодно. Я, шатаясь, добрался до двери, толкнул ее. Не поддалась. Тогда я припал к щели, пытаясь разглядеть что-то снаружи.

Бой продолжался. Дым, казалось, стоял до самого неба. По полю ползли танки – тяжелые, угловатые, с крестами на башнях. Следом за ними бежали солдаты в серой форме. В них стреляли из окопов на берегу реки. Плотность огня защищавшихся оставляла желать лучшего… Но один танк с крестом на башне уже дымился. Может быть, это подбитый нами «Барс»? Нет, очертания совсем другие.

Я вернулся в свой угол, позвал:

– Иди сюда, Машенька! Под шинелью хватит места двоим.

– Боялась потревожить твои раны, – ответила сонная девушка, переходя в мой угол и опускаясь на брезент. – Прости, разморило… Ты можешь ходить? Уйдешь далеко?

– Не знаю. Драться пока точно не смогу.

– Об этом речи быть не может… Наверху стреляют?

– Да. Там, похоже, столкнулись несколько дивизий. Танки, самолеты, сотни людей. До горизонта, сколько хватает глаз.

– Великая война. Страшная война, – кивнула Мария. И запела:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Девичий голосок звучал под низким деревянным потолком нежно и решительно. Слова и мелодия рвали душу. Я был потрясен. А когда она запела припев, даже мурашки по коже побежали.

И сейчас я заметил: землянка словно бы стала другой. Стены укреплены крашеными досками, под потолком болтается фонарь «летучая мышь» – такие я видел только на картинках, их заправляли керосином. В углу – два ящика из-под патронов, маркировка – незнакомая. А у меня никак не спадал жар…

– Нужны антибиотики, – прошептал я. – Антибиотиков тоже нет?

– Пенициллин – только в госпитале.

– До госпиталя я не доберусь никогда.

– Почему? – тревожно спросила девушка.

– Знаю. Просто знаю. Нет никакого госпиталя. Нет сто шестьдесят девятой дивизии. И тебя, Мария, нет.

– Я есть. Вот. – Она положила руку на мое плечо.

Рука была местами нежная, почти детская, местами – огрубевшая, со стертой кожей. Я осторожно поцеловал тонкие пальцы, улыбнулся.

– Значит, тогда нет меня. Ты – милая девушка с Великой войны, а я – офицер Великой России. Той России, которая никогда не допустит врага до Волги.

– Почему тогда ты воюешь здесь? Как мы могли встретиться?

– Потому что так надо. Отдыхай, Маша. Послушай музыку…

Протянув девушке наушники плеера, я нажал на кнопку воспроизведения. В безумной подборке Старостина, казалось, имелось все. Я слышал, как из дальней дали запел Бутусов:

Я просыпаюсь в холодном поту,

Я просыпаюсь в кошмарном бреду,

Как будто дом наш залило водой

И что в живых остались только мы с тобой.

И что над нами километры воды,

И над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих,

Я лежу в темноте…

– Скоро ночь, – сказала Маша. – Можно попытаться выбраться наружу. Если бы ты мог идти…

– Волгу мне все равно не переплыть. И за проволоку нельзя.

– За какую проволоку?

– Боюсь, ты не поймешь. Я и сам не понимаю…

– О каком клинке ты говорил, Никита? Что за клинок? Мне кажется, я видела какие-то ножны в поле, когда тащила тебя. Кортик? Сабля?

– Наверное, это была моя шпага.

– Шпага? – Лицо девушки вытянулось. – Но их ведь не носят уже сто лет.

– Почему?

– Как – почему? Когда появились пистолеты, шпаги стали никому не нужны. Даже Пушкин стрелялся на дуэли на пистолетах, а не бился шпагой.

– Пушкин стрелял из пистолета? – Я был потрясен. – И кого-то убил?

Мария посмотрела на меня укоризненно.

– Плохо так шутить, Никита.

– Извини… Но я не предполагал, что Пушкин мог в кого-то стрелять. Сама мысль об этом кажется мне дикой.

– Зато в него стреляли. И убили на Черной речке. Говорят, что Дантес надел кольчугу, и пуля Александра Сергеевича не смогла причинить ему вреда.

– Не дай нам Бог такого, – невпопад заметил я, имея в виду, что преждевременная смерть поэта могла бы изменить историю России. Ведь я знал, что Пушкин дожил до глубокой старости. Поэт не только «глаголом жег сердца людей» – он сделал много для принятия Конституции, которая действует и сейчас.

Мария уснула. Я лежал, пытаясь не слишком дрожать. По стенам пробегали сполохи. Может быть, это рябило у меня в глазах.

Когда-то давно я читал о взаимопроникновении миров. О том, что обитаемых и мертвых вселенных – бесчисленное множество. Некоторые миры совсем рядом с нами – рукой подать. По них мы бродим в своих снах…

Может быть, и Маша – из другого мира? Такого, где хрупкие девчонки воюют наравне с мужчинами, где русские бьются с немцами, а не с персами, где в сумке у медсестры – не набор антибиотиков и обезболивающего, а бинт и пузырек с йодом… Но как она попала к нам? Или как я попал к ним? Во сне? В бреду? Вдыхая пороховую гарь вместо наркотика?