Кукловоды. Дверь в Лето - Роберт Хайнлайн

Сознание я до конца так и не потерял. После укола подступила дурнота и все поплыло перед глазами – этот препарат действовал быстрее морфина. Но этим его действие и ограничилось. Майлз прокричал что-то Белл и схватил меня в охапку, когда я начал падать. Он протащил меня до кресла и бросил в него, у меня даже голова перестала кружиться.

Сознание прояснилось, но тело мне не подчинялось. Теперь-то я знаю, что она мне впрыснула «зомби» – такой наркотик, ответ Дяди Сэма на «промывание мозгов». Насколько мне известно, его никогда не использовали на заключенных, но наши нашли ему применение в расследованиях случаев «промывания мозгов» – это было незаконно, но весьма эффективно. Сейчас, похоже, его применяют при однодневном психоанализе, но, чтобы воспользоваться лекарством, даже психоаналитик должен запастись решением суда.

Бог знает, как он попал к Белл. И бог знает, скольких еще болванов она с его помощью прибрала к рукам! Но тогда я об этом не думал. Я вообще ни о чем не думал. Я просто неуклюже раскинулся в кресле, неподвижный как бревно. Я слышал все, что происходило, но видел только то, что находилось прямо передо мной. Если бы мимо меня прошествовала сама леди Годива, пешая, без коня, я бы даже взглядом за ней не проследил.

До тех пор, пока мне не прикажут.

Пит выпрыгнул из сумки, подбежал к креслу, в котором я лежал, и спросил, в чем дело. Я не отвечал, и он принялся теребить мою штанину, требуя объяснений. Так и не получив ответа, он вспрыгнул ко мне на колени, положил передние лапы на грудь, заглянул в глаза, требуя немедленно объяснить, что случилось.

Я продолжал молчать, и тут он завыл.

Его вопли обратили на себя внимание Майлза и Белл. Майлз повернулся к Белл и зло спросил:

– Ну и что ты сделала? Ты что, рехнулась?

– Толстячок, побереги нервы! – ответила Белл. – Сейчас мы с ним разберемся раз и навсегда.

– Что? Если ты рассчитываешь на мое содействие в убийстве…

– Чушь! Хотя по здравом размышлении его и следовало бы убрать… да у тебя для этого кишка тонка. К счастью, такой необходимости нет. Достаточно препарата.

– Что ты имеешь в виду?

– Он теперь в наших руках. Будет делать то, что я ему велю. Он больше не доставит нам неприятностей.

– Но… Господи, Белл, не можешь же ты все время держать его на игле. Однажды он очухается и…

– Кончай толковать как законник. Я знаю, как действует этот наркотик, а ты нет. Когда он очухается, он будет делать то, что я ему велю. Велю ему прекратить преследовать нас, и он перестанет; велю ему прекратить совать нос в наши дела, и он оставит нас в покое. Велю ему уехать в Тимбукту, и он туда отправится. Велю ему забыть все, что с ним было, и он забудет… но сделает все, что я ему прикажу до того.

Я слушал, понимал все, о чем она говорила, но меня ничто не интересовало. Если бы в тот момент раздался крик «Пожар! Горим!», я понял бы смысл, но мне все было бы безразлично.

– Не верю я.

– Хм, не веришь? – Она как-то странно взглянула на него. – А следовало бы.

– Как? О чем ты?

– Ладно, не важно. Препарат действует, толстячок. Но сначала нам нужно…

Вот тут-то Пит и начал выть. Не часто приходится слышать, как воют коты; можно прожить всю жизнь и не услышать кошачьего воя. Коты не воют во время драки, как бы сильно им ни досталось, никогда не воют просто из-за неудовольствия. Они начинают выть только в минуты безысходного страдания, когда попадают в совершенно невыносимые условия, когда наступает предел их возможностей и уже больше ничего не остается делать.

Это похоже на вой банши. Он леденит душу, его невозможно выносить, он изнуряет своей непрерывностью.