Искра жизни - Эрих Мария Ремарк

Транспорт прибыл неожиданно. Железнодорожное сообщение города с Западом на несколько дней было прервано. После ремонта с одним из первых поездов прибыло несколько крытых товарных вагонов. Их пунктом назначения был лагерь смерти. Однако в результате ночного авианалета железнодорожное сообщение вновь было нарушено. Состав простоял целый день, затем его направили в лагерь Меллерн.

Это были сплошь евреи — евреи со всей Европы: польские и венгерские, румынские и чешские, русские и греческие. Евреи из Югославии, Голландии и Болгарии даже несколько из Люксембурга. Они говорили на дюжине разных языков и большинство едва понимали друг друга. Казалось, что даже идиш не объединяет их, разъединяет. Их было две тысячи, теперь же осталось только пятьсот. Несколько сот лежали мертвые в товарных вагонах. Нойбауэр был вне себя от ярости.

— Куда нам их девать? Лагерь и так переполнен! Кроме того, их переправили к нам неофициально! Мы не сем к ним никакого отношения! Все это какая-то дикая неразбериха! Никакого порядка! И что происходит вокруг?

Он ходил, взад и вперед по своему кабинету. Ко всем его личным заботам добавилось еще это. Его чиновничья кровь бурлила. Нойбауэр не понимал, чего ради так возиться с людьми, обреченными на смерть. Разъяренный, он выглянул в окно.

— Как цыгане со всем своим скарбом расположились здесь перед воротами! Мы что, на Балканах или все-таки в Германии? Может, вы понимаете, что здесь происходит, Вебер? Я лично нет.

Вебер был само равнодушие.

— Наверно, скомандовало какое-нибудь начальство сверху, — проговорил он. — Иначе бы их здесь не было.

— В том-то и дело! Какое-то вокзальное начальство там внизу. Меня не спросили. Меня заранее даже не поставили в известность. Уж не говоря о заведенном в таких случаях порядке. Видимо, этого вообще больше нет! Каждый день возникают новые учреждения. Это вот вокзальное утверждает, что люди слишком громко шумят. Это, мол, производит дурное впечатление на гражданское население. А мы к этому какое имеем отношение? Наши-то люди не шумят!

Он посмотрел на Вебера. Тот небрежно прислонился к двери.

— Вы уже говорили об этом с Дитцем? — спросил он.

— Нет, еще нет. Вы правы, я сейчас это сделаю!

Нойбауэр попросил, чтобы его соединили и поговорил некоторое время. Потом он положил телефонную трубку и успокоился.

— Дитц говорит, они проведут здесь только одну ночь. Все вместе в одном блоке. Распределять их по баракам не надо. В общем, никакой регистрации. Просто впустить их и обеспечить охрану. Завтра их отправят куда-то еще. До того времени железнодорожная линия будет уже восстановлена. — Он снова выглянул в окно. — Только где их нам размещать? Все переполнено.

— Можно на плацу для переклички.

— Плац для переклички потребуется рано утром для коммандос. Это вызовет только сумятицу. Кроме того, выходцы с Балкан его полностью загадят. Так не пойдет.

— Можно согнать их на плац для переклички Малого лагеря. Там они никому не будут мешать.

— Там достаточно места?

— Да. Только всех наших людей надо будет рассовать по баракам. До сих пор некоторые из них спят снаружи.

— Почему? Разве бараки настолько переполнены?

— Это как смотреть на вещи. Ведь людей можно натолкать как сардины. Даже друг на друга.

— Одну ночь-то перетерпят.

— Ничего не случится. Никто из Малого лагеря не захочет попасть в транспорт. — Вебер рассмеялся. — Они будут шарахаться от них как от холеры.

Нойбауэр изобразил подобие улыбки. Ему понравилось, что его узники хотели остаться в лагере.

— Надо будет выставить охрану, — сказал он. — А то новички растворятся в бараках и возникнет страшная неразбериха.

Вебер покачал головой.

— И об этом постоянно живущие в бараках уже сами позаботятся. Они здорово побаиваются, что иначе для полноты транспорта мы отправим завтра часть из них.

— Ладно. Назначьте охранниками некоторых наших людей, выделите достаточное количество дежурных и лагерных полицейских. И перекройте бараки в Малом, лагере. Мы не можем включать прожектора для охраны транспорта.

Казалось, что в сумерках опустилась на землю целая туча крупных усталых птиц, уже неспособных лететь. Они шли покачиваясь от изнеможения и, если кто-нибудь падал, тяжело перешагивали, почти не глядя на упавшего.

— Закрыть двери бараков! — скомандовал шарфюрер СС, перекрывавший Малый лагерь. — Всем оставаться внутри. Кто выйдет наружу, будет расстрелян!

Толпу согнали на плац между бараками. Она растеклась по сторонам, одни падали, другие подсаживались к ним, образуя в этом беспокойном море островок, который становился все больше, и вот они уже лежали на земле, и вечер опускался на них, как дождь из пепла.

Они лежали и спали; но их голоса не молчали. Причудливые и пронзительные, они то и дело вырывались, из сновидений и придавленного страхом сна, выпархивали, словно птицы при резком пробуждении. Иногда эти голоса сливались в протяжное стенание, которое такими же однообразными восходящими и нисходящими стонами накатывалось на бараки, как море бедствия на непоколебимые ковчеги безопасности.

Это не утихало в бараках всю ночь напролет. Оно рвало душу, и уже в первые часы люди пришли в дикое состояние. Они подняли крик, и когда его услышала толпа снаружи, ее стенание тоже стало еще пронзительнее, что, в свою очередь, делало крики внутри бараков еще более невыносимыми. Это напоминало какое-то зловещее средневековое причитание, продолжавшееся до тех пор, пока снаружи по барачным стенам не загрохотали приклады и не прогремели выстрелы, после чего раздалось глухое шуршание дубинок по телам, перемежавшееся с более резкими звуками, когда дубинки натыкались на черепа.