Взгляни на дом свой, ангел - Томас Вулф

Следующие четыре года своей жизни Юджин провел в школе Леонарда. На фоне тусклого ужаса «Диксиленда», на фоне темной дороги боли и смерти, по которой уже шло под уклон огромное тело Ганта, на фоне неизбывного одиночества и плена его собственной жизни, томивших его, словно голод, эти четыре года в школе Леонарда сверкали золотыми яблоками.

От Леонарда он получил немного — серый поход по безводным пустыням латинской прозы: сначала трудная, жесткая, бессмысленная рекогносцировка среди правил грамматики, которая бесцельно напугала его и сбила с толку, так что в течение многих лет он питал болезненную неприязнь к синтаксису и нелепое предубеждение против законов, по которым был построен язык. Затем — год, посвященный изучению мускулистой, чистой четкости Цезаря, великолепной структуры стиля, — исчерпывающая последовательность, скелетная точность, омертвляемые ежедневными дроблениями на бесформенные куски, нудным грамматическим разбором, неуклюжими штампами педантичного перевода:

«Сделав все, что было необходимо, и время года будучи благоприятным для ведения войны, Цезарь начал приводить свои легионы в боевой порядок».

Темный калейдоскоп войны в Галлии, удар римского копья, пронзающий кожаный щит, советы варваров в лесах, гордый лязг триумфа — все то, что могло бы возникнуть в рассказе великого реалиста благодаря преображающей страсти, которую великий учитель умеет вложить в свой труд, тут отсутствовало.

А вместо этого колеса тяжело и ровно катились по твердым рельсам методики и памяти. Двенадцатого марта, прошлый год — на три дня позже. Cogitata. Причастие ср. р. мн. ч., употребленное в качестве существительного. Quo употреблено вместо ut для выражения цели, так как далее следует сравнительная степень. Восемьдесят строк на завтра.

Они потратили томительное столетие — целых два года на этого скучного сухаря, Цицерона. «De Senectute», «De Amititia»,[5]Вергилия они обошли сторонкой, потому что Джон Дорси Леонард был плохим моряком и вергильевские плаванья по морям его смущали. Он ненавидел географические исследования. Он побаивался путешествий: В будущем году, сказал он. И великие имена: Овидий, владыка эльфов и гномов, вакхический флейтист, «Amores»,[6]Лукреций, полный грома волн. «Nox perpetua».[7]

— А? — протянул мистер Леонард, начиная бессмысленно смеяться. Он от подбородка до колен пестрел меловыми отпечатками пальцев. Стивен («Папаша») Рейнхарт тихонько наклонился и воткнул перо в левую ягодицу Юджина Ганта. Юджин охнул.

— Да нет, — сказал мистер Леонард, поглаживая подбородок. — Это другая латынь.

— А какая? — не отступал Том Дэвис. — Труднее, чем Цицерон?

— Ну, — неуверенно сказал мистер Леонард, — не такая. Пока еще слишком сложная для вас.

«…est perpetua una dormienda… Luna dies et nox».[8]

— А латинские стихи трудно читать? — спросил Юджин.

— Ну, — сказал мистер Леонард, покачивая головой, — нелегко. Гораций… — начал он осторожно.

— Он писал оды и эподы, — сказал Том Дэвис. — Что такое «эпод», мистер Леонард?

— Ну, — сказал задумчиво мистер Леонард, — это род поэтической формы.

— Черт! — буркнул «Папаша» Рейнхарт на ухо Юджину. — Это я знал еще до того, как заплатил за обучение.

Сочно улыбаясь и поглаживая себя ласковыми пальцами, мистер Леонард вернулся к уроку.

— Ну, а теперь… — начал он.

— Кто такой Катулл? — резко выкрикнул Юджин.

Как взметнувшееся копье в его мозгу — это имя.

— Он был поэтом, — быстро и необдуманно ответил мистер Леонард, захваченный врасплох. И раскаялся в этом.

— А какие стихи он писал? — спросил Юджин.

Ответа не последовало.

— Как Гораций?

— Не-ет, — задумчиво сказал мистер Леонард. — Не совсем как Гораций.

— А какие? — спросил Том Дэвис.

— Как кишки твоей бабушки, — залихватски шепнул «Папаша» Рейнхарт.

— Ну… он писал на злободневные темы своего времени, — непринужденно ответил мистер Леонард.

— А он писал про любовь? — спросил Юджин дрожащим голосом.

Том Дэвис удивленно повернулся к нему.

— Ух ты! — воскликнул он потом. И начал хохотать.

— Он писал про любовь! — вскричал Юджин убежденно и страстно. — Он писал про свою любовь к даме, которую звали Лесбия. Спросите мистера Леонарда, если вы мне не верите.

Жадные лица повернулись к мистеру Леонарду.

— Ну… нет… да… я этого точно не знаю, — с вызовом сказал мистер Леонард, смешавшись. — Где ты это выискал, мальчик?

— Прочел в одной книге, — ответил Юджин, тщетно вспоминая, в какой. Как взметнувшееся копье — это имя.

«…язык раздвоен, как у змея, копье взметнувшееся страсти».

«Odi et amo: quare id faciam…»[9]

— Ну, далеко не все, — сказал мистер Леонард. — Некоторые, — уступил он.

«…fortassa requiris. Nescio, sed fieri sentio et excrucior».[10]

— А кто она была такая? — спросил Том Дэвис.

— О, в те дни был такой обычай, — небрежно ответил мистер Леонард. — Вот как Данте и Беатриче. Так поэты выражали свое уважение.

Змей зашептал. В его крови вспузырилось бешеное ликование. Лохмотья послушания, заискивающей робости, почтительного страха поясом опали вокруг него.

— Она была замужней женщиной! — сказал он громко. — Вот кем она была.

Жуткая тишина.

— Э… да… кто это тебе сказал? — растерянно спросил мистер Леонард. Замужество представилось ему нелепым и, возможно, опасным мифом. — Кто тебе это сказал, мальчик?

— Так она была замужней? — спросил Том Дэвис подчеркнуто.

— Ну… не совсем, — пробормотал мистер Леонард, потирая подбородок.