Книга снобов, написанная одним из них - Уильям Теккерей

Оба рода молодых людей, описанные мною в последней главе под легкомысленными именами Финт и Фант, довольно часто встречаются в клубах. Финт и Фант ровно ничего не делают. Оба они происходят из среднего сословия. Один из них, возможно, прикидывается адвокатом, другой нанимает модно убранную квартиру неподалеку от Пикадилли. Оба они денди, но как бы второго сорта; им далеко до великолепной небрежности манер и восхитительной пустоты и глупости, которыми отличаются знатные и родовитые вожаки этой породы; но жизнь они ведут такую же скверную (хотя бы только напоказ) и совершенно так же ни к чему не пригодны. Я не собираюсь вооружиться громами и обрушить их на головы этих мотыльков с Пэл-Мэл. Они не могут причинить обществу большого вреда и не способны на сумасбродства в личной жизни. Они не могут истратить тысячу фунтов на брильянтовые серьги для оперной танцовщицы, как лорд Тарквин; ни тот, ни другой не открыли трактира и не сорвали банк в игорном клубе, как молодой граф Мартингэл. У них есть свои достоинства, свои добрые чувства, они не мошенничают в денежных сделках, но в ролях светских молодых людей второго сорта они и им подобные до того ничтожны, самодовольны и нелепы, что в произведении, трактующем о снобах, им просто необходимо уделить место.

Финт бывал за границей, где, как он дает вам понять, имел потрясающий успех среди немецких графинь и итальянских княгинь, которых он встречал за табльдотом. Стены в его квартире сплошь увешаны портретами актрис и балетных танцовщиц. Он проводит утро в роскошном халате, среди аромата курительных свечек, за чтением «Дон-Жуана» и французских романов (кстати сказать, жизнь автора «Дон-Жуана», описанная им самим, была образцом жизни сноба). Накупив грошовых французских гравюрок, изображающих томных женщин в домино, гитары, гондолы и прочее тому подобное, — он рассказывает вам про них целые истории.

— Плохая гравюра, — говорит он, — я это понимаю, но мне она нравится, и этому есть свои причины. Она мне напоминает кого-то, — ту, кого я знал под иными небесами. Слыхали вы имя принчипессы ди Монте Пульчияно? Я встретил ее в Римини. Милая, милая Франческа! А вот это златокудрое и ясноглазое существо в тюрбане с райской птицей и с попугаем-неразлучником на руке изображает, должно быть… вы ее, возможно, не знаете… но она известна в Мюнхене, любезный мой Фант, — все там знают графиню Оттилию фон Эйленшрекенштейн. Боже, как она была прелестна, когда я танцевал с ней в день рождения князя Аттилы Баварского в тысяча восемьсот сорок четвертом году. Нашим визави был князь Карломан, и князь Пепин участвовал в том же контрадансе. В букете у нее был белый нарцисс. Фант, этот цветок и сейчас у меня!

Его физиономия принимает страдальческое и загадочное выражение, и он зарывается головой в подушки дивана, словно погружаясь в водоворот страстных воспоминаний.

В прошлом году он произвел немалую сенсацию, поставив на свой стол миниатюру в сафьяновом футляре, запертом на золотой ключик, который он всегда носил на шее, — а на футляре была вытиснена змея — символ вечности с буквою «М» в круге. Иногда он ставил этот футляр на сафьяновый письменный столик, словно на алтарь, — обычно там же стояли цветы, — и посреди разговора вдруг вскакивал и целовал футляр. Или кричал из спальни лакею: «Хикс, принесите мне мой ларец!»

— Не знаю, кто она такая, — говаривал Фант, — да и кто может знать все его романы? Десборо Финт, сэр, раб нежной страсти. Думаю, вы слышали историю итальянской княгини, которую заперли в монастырь святой Барбары в Римини, он вам не рассказывал? Тогда и я должен молчать; или же историю той графини, из-за которой он едва не подрался на дуэли с князем Ведекиндом Баварским? Может быть, вы не слышали даже и про красавицу из Пентонвилля, дочь весьма уважаемого пастора-диссидента? Сердце ее было разбито, когда она узнала, что Финт помолвлен (с прелестной девушкой из знатной семьи, которая потом изменила ему), и теперь она в Хенуэлле^[169].

Вера Фанта в своего друга доходит до безграничного обожания.

— Какой это был бы талант, сэр, если бы сколько-нибудь поработал! — шепчет он мне. — Он мог бы стать чем угодно, если бы не его страсти. Прекраснее его стихов ничего быть не может. Он написал продолжение «Дон-Жуана», положив в основу поэмы собственные похождения. Читали ли вы его «Стансы к Мэри»? Это выше Байрона, да, сэр, — выше Байрона!

Я был рад это услышать от такого компетентного критика, как Фант: сказать по правде, я сам сочинил эти стихи для простака Финта, которого застал однажды погруженным в раздумье над довольно-таки засаленным старомодным альбомом, — куда он не вписал еще ни одного слова.

— Не могу, — произнес он, — бывает, что я напишу сразу целую балладу, а сегодня — ни единой строчки. О Сноб, такой счастливый случай! Такое божественное создание! Она просила меня написать стихи ей в альбом, — а я не могу!